Прихожанин - об ученом монашестве.
Вопреки распространенному мнению о противостоянии Церкви и науки, в мире - большое количество верующих ученых. О 15 из них - священниках и монахах, которые внесли значительный вклад в разные области науки, наш рассказ.
На самом деле это не так. С давних времен крупнейшие библиотеки и первые университеты возникали зачастую при монастырях. Миссионеры вместе с проповедью о Христе несли просвещаемым народам и грамоту: так, святые Кирилл и Мефодий разработали первую азбуку для славянских народов. Первая типография Ивана Федорова была создана с благословения митрополита московского Макария, а сам Иван Федоров принадлежал к ближайшему окружению Макария и был человеком ученым и глубоко верующим. А сколько было и остается в мире ученых-христиан, которые занимаются естественными науками?
Примечательно и то, что многие замечательные научные открытия и изобретения принадлежат христианским священникам и монахам. Эти люди понимали, что, занимаясь наукой, мы познаем творение Божие, апознавая творение, можно приблизиться к познанию Творца, подобно тому, как, узнавая назначение и свойства глиняного кувшина, мы узнаем замысел и идею его создателя, гончара. В этой статье мы расскажем вам о пятнадцати ученых-священнослужителях и монахах. Но, безусловно, подобных примеров в истории было гораздо больше…
Ученые-католики
Уильям Оккам - монах-францисканец, сформулировавший знаменитый принцип логики, известный как «Бритва Оккама»
Английский философ, монах францисканского ордена.
Один из величайших логиков всех времен. Отец современной эпистемологии - науки о знании. Развил принцип мышления, получивший название «бритва Оккама». Он формулируется следующим образом: «Не следует умножать сущности без необходимости». Этот принцип означает, что если нужно объяснить какое-то явление, то чем меньше новых понятий, фактов и логических шагов мы для этого используем, тем лучше.
2. Николай Кузанский
(1401-1464)
Католический кардинал Николай Кузанский изобрел рассеивающую линзу для очков
Николай Кузанский Крупнейший немецкий мыслитель XV века, учёный-энциклопедист, математик, католический кардинал.
В сфере астрономии одним первых высказал идею о том, что Вселенная бесконечна и не имеет центра ни на Земле, ни на Солнце, а также о том, что все светила движутся и состоят из веществ, сходных с земными (а не из «вечного эфира», как считали последователи Аристотеля). Вероятно, космологические труды Николая Кузанского повлияли на взгляды Коперника и Галилея. Он написал математические трактаты «О квадратуре круга» и «О соизмерении прямого и кривого», то есть о спрямлении окружности. Работая в сфере оптики, изобрёл рассеивающую линзу для очков.
3. Филипп Маттеус Ган
(1739-1790) 
Немецкий изобретатель и священник.
Изучал теологию в Тюбингенском университете, а также увлекался математикой и механикой. Разработал машину, воспроизводящую движение небесных тел, что принесло ему широкую известность в Германии. Интересовался трудами математика Лейбница и вслед за ним одним из первых в мире изобрел счетную машину .
После работ над счетной машиной вернулся к вычислительной технике. Разрабатывал новые часовые механизмы и астрономические приборы.
4. Грегор Мендель (1822-1884)
Грегор Мендель - настоятель аббатства, начавший свои исследования по генетике в монастырском садув
Грегор Мендель Австрийский биолог и ботаник, автор математических законов генетики, и в то же время - священник, а впоследствии настоятель Августинского аббатства Святого Томаша в Старе Брно (Чехия).
Начал свои исследования в саду при монастыре. Ему удалось сформулировать основные законы, объясняющие, каким образом живые организмы наследуют внешние признаки своих родителей. В наши дни три закона Менделя изучают в средней школе.
В 1868 году Менделя избрали аббатом Старобрненского монастыря, и он перестал заниматься биологическими исследованиями. Только в начале XX века ученые-генетики заново открыли законы, которые за три десятилетия до них уже вывел Мендель.
5. Жорж Леметр (1894-1966)
Жорж Леметр - бельгийский астроном и священник, который впервые сформулировал «теорию Большого взрыва»
Жорж Леметр Бельгийский астроном и математик, католический священник.
Леметр - герой Первой Мировой войны, награжден Военным Крестом. После войны он изучал в университете математику, физику, астрономию и теологию. В 1923 уже в сане аббата продолжил образование в Кембридже, а позже занимался астрономией в Гарварде (США). В 1960 Леметра избрали президентом Папской академии наук.
Основной научный вклад Леметр внес в астрофизику и космологию. Он первым сформулировал теорию расширяющейся Вселенной и ее зарождения из «первоначального атома». Позже теория была названа «Большим взрывом», и под этим названием известна в науке сегодня.
Православные ученые
6. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий), архиепископ Симферопольский (1877-1961)
Замечательный русский хирург, доктор медицинских наук, профессор. И при этом - епископ Русской Православной Церкви.Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий) внес огромный вклад в развитие регионарной анестезии, а его учебником по гнойной хирургии пользуются до сих пор
Святитель Лука (Войно-Ясенецкий), архиепископ Симферопольский В России его времени многие даже несложные операции заканчивались смертью пациента из-за неправильного применения анестезии. Хирург Войно-Ясенецкий одним из первых развил регионарную, или проводниковую, анестезию. Впоследствии она стала одним из основных методов анестезии.
Епископ-хирург провел сотни сложнейших операций на глазах. Зафиксированы случаи, когда благодаря его операциям и помощи Божией зрение обретали люди, слепые от рождения . Он продвинул мировую науку в области гнойной хирургии. Его книга «Очерки гнойной хирургии» в 1946 году в СССР получила сталинскую премию I степени (несмотря на то, что была написана действующим православным епископом). О своей жизни и служении сам святитель Лука рассказал в автобиографии «Как я полюбил страдание».
7. Алексей Алексеевич Ухтомский (1875-1942)
А.А.Ухтомский - иеромонах в миру, открывший принцип доминанты в работе человеческого мозга
Алексей Алексеевич Ухтомский Русский и советский физиолог, академик Академии наук СССР, создатель учения о доминанте, иеромонах.
Ухтомский был иеромонахом в миру, делегатом Поместного Собора Русской Православной Церкви 1917-1918 года, на котором было восстановлено патриаршество. Активно участвовал в совещаниях по воссоединению со старообрядцами.
В 1920 году Ухтомский был арестован чекистами и отправлен в особое отделение ВЧК на Лубянке, где находился до января 1921 года. Интересно, что в тюрьме он читал сокамерникам лекции по физиологии. Однако уже вскоре ученый-монах был выпущен на свободу и возглавил кафедру физиологии человека и животных Петроградского университета.
Основной вклад Ухтомского в науку - разработанный им принцип доминанты как новое учение о работе мозга. Эта теория помогает объяснить фундаментальные аспекты поведения человека и психических процессов. За эти работы в 1932 году Алексей Алексеевич награждён Ленинской премией.
Во время войны Ухтомский оказался в блокадном Ленинграде. Участвовал в организации работы учёных на нужды обороны, руководил исследованиями по травматическому шоку. За неделю до голодной смерти он продолжал заниматься наукой и подготовил доклад «Система рефлексов в восходящем ряду», прочитать который уже не успел.
8. Павел Александрович Флоренский (1882-1937)
Расстрелянный в 1937 году священник Павел Флоренский даже в лагерях сделал более 10 научных открытий, связанных с добычей йода и агар-агара
Павел Александрович Флоренский Русский православный священник, богослов, религиозный философ, учёный, поэт. Флоренский закончил физико-математический факультет Московского университета, был знаком и дружен со многими знаменитыми поэтами Серебряного века, сам писал стихи и печатался в ряде литературных журналов. Затем поступил в Московскую духовную академию и в 1911 году принял священство.
В двадцатых годах вернулся к занятиям физикой и математикой, работал в Главэнерго, принял активное участие в разработке и внедрении знаменитого плана ГОЭЛРО (Государственной электрификации России). Одновременно работал в Комиссии по охране памятников и старины Троице-Сергиевой Лавры. В 1924 году выпустил большую монографию о диэлектриках. Его научную деятельность поддерживал Лев Троцкий, что в тридцатые годы сыграло роковую роль в судьбе Флоренского. Когда начались преследования, Павел Александрович имел возможность эмигрировать, но счел необходимым остаться на родине, понимая, что обрекает себя на арест, лагеря и мученическую смерть.
В нечеловеческих условиях лагерей Флоренский продолжал научные исследования. Так родилась книга «Вечная мерзлота и строительство на ней», и было сделано более 10 научных открытий, связанных с добычей йода и агар-агара в Соловецком лагере. В 1937 году Флоренский был расстрелян по приговору особой тройки НКВД.
9. Алексей Федорович Лосев (1893-1988)
Всемирно известный философ и филолог, деятель советской культуры. В монашестве - Андроник.Крупный исследователь античности и эпохи Возрождения А.Ф.Лосев вместе с женой тайно принял монашеский постриг
В 1929 года вместе с женой тайно принял монашество. Супруги Лосевы в постриге были наречены Андроником и Афанасией. Лосев до самой смерти носил монашескую скуфью.
Он отвергал марксизм и официальную философию - диалектический материализм, за что был арестован и приговорён к 10-ти годам лишения свободы. Отбывал наказание на строительстве Беломорско-Балтийского канала, где почти полностью потерял зрение.
Лосев - один из крупнейших исследователей античности и эпохи Возрождения. Переводил труды Аристотеля, Плотина, Секста Эмпирика, Прокла и Николая Кузанского. Год за годом и том за томом выходили новые книги Лосева по античной эстетике. В его библиографии - более 800 произведений.
10. Игуменья Серафима (Чёрная) (1914-1999)
Игуменья Серафима (Чёрная) - один из разработчиков космического скафандра, она также изобрела технологию латексного производства
Советский учёный-химик, инженер, монахиня. В миру - Варвара Васильевна Чёрная. Настоятельница московского Новодевичьего монастыря в 1994-1999 годах.
С детства была воспитана в православной вере. В годы Великой Отечественной войны работала заместитель главного инженера Московского завода «Каучук». Позже занималась научными разработками в Институте резиновой промышленности, где была заместителем директора в течение 16 лет. Участвовала в разработке космических скафандров. Основала новую отрасль резинового производства - латексную технологию. Эта технология применяется при разработке защитных средств из латекса, а также латексных шаров-пилотов для зондирования атмосферы. При участии Варвары Черной создан скафандр для Юрия Гагарина , в котором он полетел в космос.
В 1994 приняла Варвара Черная монашеский постриг. Она стала первой настоятельницей Новодевичьего монастыря после его возвращения Церкви. При ней были отреставрированы храмы монастыря и воссоздано их внутреннее убранство, введен монашеский устав, возрождены иконописная и золотошвейная мастерские.
Игуменья Серафима внесла значительный вклад в сооружение храма-памятника Новомучеников и Исповедников Российских в Бутово. Именно там, на Бутовском полигоне, в числе тысяч расстрелянных священников был убит и её дед, митрополит Серафим (Чичагов). В 1997 году он был прославлен в лике новомучеников Русской Православной Церкви.
Наши современники
Теперь мы познакомим вас с некоторыми из наших современников, посвятивших себя священническому служению и одновременно внесших весомый вклад в развитие науки. Эти люди каждым днем своей жизни доказывают не только возможность совмещения науки и религии, но и удивительную гармоничность, полноту такой жизни и служения.
А.И.Половинкин - доктор технических наук, до рукоположения руководивший Волгоградским политехническим институтом
Доктор технических наук, профессор. С 1983 по 1988 год А. И. Половинкин руководил Волгоградским политехническим институтом в должности ректора. Большое внимание уделял компьютеризации учебной и научной работы, результатом чего стало создание мощного по тем временам вычислительного центра, началось широкое применение персональных компьютеров.
Наиболее широко известной работой Александра Ивановича Половинкина стала его неоднократно переизданная книга «Основы инженерного творчества». Символичны его награды, которыми отмечены его заслуги как ученого и как священнослужителя: орден «Знак Почета» и орден преподобного Сергия Радонежского.
По благословению духовника, протоиерея Александра Меня, закончил Московскую Духовную Академию советский ученый-биолог А.И.Борисов
Работал в Лаборатории радиационной генетики Института биофизики Академии наук СССР. Защитил диссертацию по генетике с присуждением учёной степени кандидата биологических наук.
По благословению своего духовника отца Александра Меня оставил научную работу и окончил Московскую духовную семинарию, а затем Московскую духовную академию. Долгое время не мог быть рукоположен в сан священника из-за противодействия властей.
В 1989 году рукоположение, наконец, стало возможным, и таинство состоялось. В 1991 году отец Александр был назначен настоятелем храма святых бессребреников Космы и Дамиана в Шубине. В этот приход перешла значительная часть духовных детей погибшего протоиерея Александра Меня.
13. Монахиня Анувия (Виноградова )
Н.М.Виноградова, археолог, востоковед с мировым именем, приняла монашеский постриг с именем Анувия в 2010 году
Монахиня Анувия (в миру - Наталия МатвеевнаВиноградова) много лет работала в Институте востоковедения Российской академии наук, ездила в археологические экспедиции в Таджикистан. Защитила диссертацию, написала несколько монографий об археологических памятниках Таджикистана и более 100 научных статей.
В 2010 году Виноградова приняла монашеский постриг с именем Анувия. Вот уже много лет она совмещает монашество и науку.
Основное послушание монахини Анувии в монастыре - организация строительно-реставрационных работ. Матушка Анувия - казначея Иоанно-Предтеченского монастыря в Москве, еще со времен иночества активно участвует в его возрождении, за что удостоена и церковных, и светских наград.
«Разум – это дар Божий, грех отказываться от него», - протоиерей Кирилл Копейкин, кандидат физико-математических наук
Протоиерей Кирилл Копейкин Кандидат богословия и кандидат физико-математических наук, директор Научно-богословского центра междисциплинарных исследований Санкт-Петербургского государственного университета, доцент кафедры богословия Санкт-Петербургской Православной Духовной Академии, настоятель храма святых апостолов Петра и Павла при СПбГУ.
Закончил физический факультет Санкт-Петербургского государственного университета, потом аспирантуру, защитил диссертацию, работал в особом конструкторском бюро «Интеграл» при университете.
По окончании С.-Петербургской Духовной семинарии рукоположен митрополитом Санкт-Петербургским и Ладожским Иоанном во диакона, 6 июня 1993 года рукоположен митрополитом Иоанном во иерея.
Отец Кирилл пишет, что наука и религия не противоречат друг другу:
«Посмотрите Священное Писание. Апостол Павел говорит, что наше служение Богу есть служение разумное (Рим.12:1)… Разум – это дар Божий, грех отказываться от него. Другое дело, что всё не сводится к одному только разуму. Самое неожиданное, с чем мы сталкиваемся, когда в нашем исследовании мира доходим до фундаментального уровня, до квантомеханических объектов, это то, что объекты похожи, скорее, на нечто психическое, чем на физическое» .
15. Сергей Владимирович Кривовичев ( родился в 1972 году)
«Научная работа подразумевает очень тонкую духовную интуицию», - доктор геолого-минералогических наук, диакон Сергей Кривовичев
Сергей Кривовичев закончил геологический факультет СПбГУ. Защитил кандидатскую, а затем докторскую диссертацию. Работал на кафедре кристаллографии СПбГУ в должности доцента, ныне - профессор и заведующий кафедрой.
Награжден медалью для молодых ученых Российского минералогического общества, медалью для молодых ученых Российской академии наук, медалью Европейского минералогического союза.
Автор более 200 статей в отечественных и международных научных журналах, соавтор открытия 25 новых минеральных видов на месторождениях России. В его честь назван новый минерал кривовичевит. Специалист в области рентгеноструктурного анализа, автор более 400 структурных расшифровок.
В 2004 году рукоположен в сан диакона. О своей жизни и работе Сергей Владимирович говорит: «Мы расшифровываем кристаллические структуры соединений, внутреннее положение атомов, - по сути, открываем новую реальность. Мы заглядываем туда, куда никто никогда не заглядывал. И когда ты это видишь, ты уже не мыслишь себя без этой спрятанной красоты. Такая работа дает интеллектуальную и духовную радость.
Буквально на днях на православном книжном рынке появится книга, которую хотелось бы рекомендовать серьезному читателю. « Архиепископ Василий (Кривошеин). Богословские труды » .
Те, кто в теме, знакомы уже с рядом изданий этого автора. В нижегородском издательстве «Братства Александра Невского» выходило несколько томов, представляющих и богословское наследие Владыки, и его мемуаристику, эпистолярное наследие, там же можно было почерпнуть сведения жизнеописательного характера.
Особенностью выпущенной сейчас издательством «Христианская библиотека» книги является полнота представленных богословских текстов, выстроенных по биографической канве их автора, на фоне исторического времени, в параллель с «внутренним» временем, развитием, размышлениями и «достижениями» самого архиепископа Василия.
Такую концепцию предложил составитель книги и автор биографических вступлений доктор исторических наук диакон Александр Мусин, уже много лет с увлечением занимающийся изучением как письменного наследия Владыки, так и его биографии. Получившийся в результате задуманного толстый, увесистый, большого формата фолиант с полным правом можно считать своеобразной энциклопедией, дающей информации намного больше той, как если бы мы в строке интернетовского поисковика набрали сочетание .
Сразу отметим работу в этом проекте чудесного и известного книжного дизайнера Бориса Трофимова. Он и на этот раз следовал своему принципу минимальными изобразительными средствами отразить «душу», глубинную сущность подготавливаемого издания. Без надуманной загруженности, псевдоэстетики, отталкиваясь от текста и смысла, Трофимов максимально «настроил читателя в лад», и своей графикой оформления помог понять содержание книги. Эти грани таланта книжного оформителя незаменимы, чтобы сделать из издания «событие». Именно благодаря и его видению, хочется надеется, появление «Трудов» станет таким событием для интересующихся православным богословием, церковной историей, замечательными личностями нашей Церкви. Прикасаясь к таким произведениям материальной и духовной культуры, невольно начинаешь говорить об «искусстве книги», о неравнодушности и увлеченности…
Эта книга задумывалась давно, материалы подбирались, накапливались и выстраивались годы, и в этом издателям как всегда помогали неутомимые родственники Владыки Василия, живущие в Париже, – его племянник Никита Игоревич Кривошеин с супругой Ксенией Игоревной. Надо сказать, они давно поставили себе жизненной задачей сохранить и передать последующим поколениям творческое наследие и живой облик святителя. Они собирают материалы о нем, всегда в курсе всего, что связано с его именем. К их советам, мнениям постоянно прислушиваешься, тем более что их открытость, доброжелательность, какая-то даже внимательная щепетильность в общении сочетаются иногда с удивительно твердой и недвусмысленной позицией, когда дело касается важных и принципиальных, на их взгляд, моментов. Вот такая творческая сплоченная команда работала над изданием.
Он и дотошный ученый, афонский аскет, полиглот, но он же и страстный оппонент и спорщик, неравнодушный к большинству современных ему событий как церковной, так и светской жизни. Он задевал и тревожил в людях глубинные пласты.
Вот случай. Еще в советские годы в далеко не столичном, а наоборот даже очень закрытом городе Горьком один молодой человек стал ходить в храм (понятно, что не по причине, скажем, чтобы быть «как все» в партии большинства). Ему в руки попался , где особое внимание его привлекла не очень большая статья о за подписью некоего монаха Василия. «Во какие монахи в церкви-то! Здорово пишут», – подумалось ему. Думал ли он тогда, что эта встреча с этим именем станет для него ключевой, знаковой на пути к вере?!
Годы спустя этот человек стал православным издателем и, памятуя о засевшем в памяти давнем впечатлении, поинтересовался, кто же такой этот «монах Василий». Было начало и продолжнеие: cегодня Вадим Матисов – директор издательства «Христианская библиотека», выпустившего книгу трудов архиепископа Василия (Кривошеина), афонского монаха.
Канва биографии Всеволода Александровича Кривошеина, ставшего Владыкой Василием, сама по себе чрезвычайно интересна. События ХХ века – революции, войны, геополитические противостояния, борьба идеологий, порой открытая, а зачастую «подковерная» – крутили и несли его в своей воронке так, что порой Божье присутствие и заступничество становились настолько очевидными, что об этом и сказать было просто. Да, Он его спас!
А в чём Божий Промысел? Зачем жизнь дана тому или этому? Ты молодой, ты уцелел в Гражданской войне, хотя мог и погибнуть, ты в Париже и слушаешь лекции в только что открывшемся Свято-Сергиевском институте. Ты в среде тех людей, «творениями» и «жизнеописаниями» которых сегодня книжные полки полнятся – , митрополит Евлогий (Георгиевский), Бердяев, Новгородцев, Вышеславцев, Карташев… Он дышит и наполняется этим, он молод… Но это ли нужно Всеволоду Кривошеину?
Почему так скоро и неожиданно он оказывается на Афоне, что привело его туда и как он реализует сформировавшееся желание остаться здесь?
Промысел… Он афонский монах с 1925 по 1947 год. Он становится «книжным червём», он поселяется в библиотеке Св.-Пантелеимонова монастыря, монастыря Руссик. Жизнь, практически лишенная внешних событий и обращенная внутрь, к богословию Святых Отцов, к постижению тайн богопознания. И всю последующую жизнь это выбранное направление деятельности останется доминирующим, несмотря на административную церковную работу, заинтересованное участие в проблемах «мира сего». Это позволяет так просто (без лукавств и по чину положенного ранжирования) поставить Владыку Василия в ряд наиболее заметных православных богословов ХХ века.
Богословские пристрастия его хорошо представлены и проанализированы во вступительных статьях к частям книги диаконом А. Мусиным:
Такое «патристичное» видение мира, «патристичный» подход к анализу любых не только теоретических, но и житейских проблем – действительно отражают глубинные качества личности Владыки Василия. Его опора на Предание, на Отцов Церкви всегда позволяла иметь свой взгляд в сложных вопросах, относящихся к Вселенскости Православия или межконфессиональных и юрисдикционных отношений.
Его «неклановость», «непартийность» обосновывались прежде всего тем, что он был, как говорится, «человеком Церкви». И это вовсе не означало его неучастия в мирской жизни. Наряду с подмеченной его современниками чертой «не навязывать другим своего мнения», история оставила нам примеры, как архиепископ Василий (Кривошеин) открыто выступал и на Поместном соборе 1971г., и в переписке против того, что считал неправильным в церковной или политической реальности тех трудных десятилетий ХХ века.
А может быть и таким, который расставляет спасающимся огонечки в виде богословских толкований и разъяснений на не всегда очевидном пути к Богу Истинному, чем, собственно, и занимались Святые Отцы, коллективно создавая Предание.
Василий – такой «ученый монах».
Комфорт и поглотившее мир сегодняшнее потребительство с лёгкостью были вытеснены у Владыки сладостью богопознания. Он был натурой словоцентричной!
Думая о нем, чаще всего мысленно обращаешься к фотопортрету – «умные» глаза за толстыми увеличительными стеклами очков, в руке – перо, на столе – рукопись… Еще сожалеешь невольно о временах, когда переписка велась «дедовским» методом: письма писались на материальном носителе, именуемом «бумагой», и почтой путешествовали по миру из пункта «А» в «Б».
От тех времен остаются архивы, которые потомки достают из ящиков письменных столов и долго разбирают. Остаются Личности…
Но, возможно, и не в таких ностальгических пристрастиях кроется истина. Может быть, будущее богословие будет произрастать на «е-мэйлах» и летать через космические спутники связи. Ведь Бог Один и Тот же во все времена, какими бы путями к Нему ни двигаться.
1.
Заводим речь об этом предмете согласно обещанию, данному нашим читателям полгода назад в ответ на вопрос в области церковно-приходской практики: "может ли монах проповедовать". На основании примеров в святоотеческой истории мы утверждали, что может, но за послушание, и обещали посвятить особую статью для разъяснения того, как совмещается подвиг жизни монашеской с пастырскою деятельностью.
Что такое монашество по существу? Как жизненный принцип, монашество заключается в том, чтобы ставить единственною целью своей жизни созидание своего внутреннего человека, т.е. уничтожение греховных склонностей или "совлечение ветхаго человека, тлеющаго в похотех прелестных", и воплощение в себе нового человека, т.е. духовных совершенств, заповеданных учением благодати. Подробное определение цели принятия монашества явствует и из чина пострижения и из всех отеческих писаний о монашеской жизни, между коими главнейшие состоят из указания, во первых, свойств греховной природы нашего падшего естества и средств к исторжению их (учение о восьми пороках),и, во вторых, из раскрытия способов к усвоению совершенств богоподобия и описания свойств последнего (добродетели). Но монашеская жизнь по отеческим творениям и по фактам своей пятнадцативековой истории являлась не как принцип только и не как раскрытие чисто субъективного психического процесса постепенного христианского возрастания человека, но и как известный специализированный способ применения этого процесса к жизни, как известный определенный индивидуальный и общественный быт. Раскрытием и регламентацией этого способа занимаются монастырские уставы, сохраняющиеся в предании и писанные.
Вопрос о совмещении монашества с пастырством, естественно, возникает потому, что пастырство есть деятельность общественная, требующая от пастыря и духовного участия в жизни мирян, и постоянного внешнего соотношения с людьми, а монашество ставит своею единственною целью внутреннее самовоспитание, средством же к нему уставы предлагают уединение и отрешение от мирских людей и дел. Впоследствии даже психический процесс усовершенствования был специализирован почти исключительно к покаянию и самый подвиг монашества сужен до понятия подвига покаяния, — прибавим, параллельно с подобным же пониманием, существа христианской религии вообще, каковое ее понимание имелось еще у преп. Ефрема Сирина, а после Дамаскина стало господствующим, чтобы не сказать исключительным, до наших дней.
Когда начинаешь говорить о совмещении пастырства с принципом монашества, возражатели прерывают: монашество, как учреждение, не есть принцип, ибо, как таковой, оно ничем не различается от христианства вообще, а потому вопрос может быть только о совместимости уставов с пастырскою деятельностью, на что ответ ожидается, конечно, прямо отрицательный. Но нам кажется, что монашество отличается от общехристианских обязанностей и по существу, не как нечто высшее их, что невозможно (Матф. 5, 48 относится ко всем христианам), но как известное социальное их определение. Усовершенствование можно двумя путями. Я могу войти в условия того быта, в котором я создан, и, — “пребывая, по слову апостола, в том звании. в котором призван”, — ставить себе целью совершеннейшее исполнение своих бытовых (семейных, общественных и пр.) обязанностей и вместе с тем созидание своего внутреннего человека так, чтобы быть в этом звании совершенным. Так равноапостольный Владимир, приняв крещение, остается семьянином и властелином, но то, что прежде ему служило средством для злодеяний, становится теперь путем к доброделанию, он желает исполнить все заповеди Евангелия, но прямым долгом своим почитает возвращение в себе добродетелей, — необходимых для правителя: мудрости и милосердия. Он призван в звании князя и семьянина и желает быть князем и семьянином христианским.
Возможен и иной путь спасения. Человек, желающий спасаться или воплощать в себе христианские совершенства, отыскивает не способы их наилегчайшего проведения в свой быт, но ищет такого быта, в котором для него эта цель наилегчайшим образом достижима. Но в таком случае спросят нас: надо назвать монахом и того, кто в качестве подобного быта выбрал бы жизнь брачную? Св. Писание и история церкви на это отвечает, что для целей духовного совершенствования, как единственных в жизни, человек не изберет жизни брачной, хотя и в последней путь нравственного совершенствования для него не пресечен (Кор. VII, 32-40), что количество способов к удобнейшему достижению евангельских совершенств ограничено тремя монашескими обетами. Все ли способы легчайшего спасения обнимает наше монашество, или возможны и другие, не вошедшие в него исторически, — это вопрос другой, но несомненно, что учреждение монашества предъявляет свое самосознание, как известного принципа вообще, а не как его определенного бытового приложения только. Это явствует из самых обетов пострижения — чисто моральных: послушания, нестяжания и девства и из всего чина, где нет речи об обязательности известного сложившего бытового режима. То же подтверждает и история монашества: сперва были только анахореты, затем явились киновии и уставы, потом явилось житие скитское, столпническое, Христа ради юродство, даже миссионерство (из Киева напр.)
Уставы, т.е. регламентировка монашеской жизни и быта, касаются только киновий и скитов; все прочие виды существовали без них. Даже более: теперешний обет — пребывает в монашестве и даже в том же монастыре, даже до смерти, является в последствии, а прежде пустынножительство принималось и на время. Но, скажут, те виды монашества имеют традицию в лице великих угодников; а имеет ли ее пастырская деятельность монахов? Имеет ли в лице древних святителей вселенских, которые не считали изменой для своего подвига жизни выходить из пустыни на патриаршие престолы; иметь и в лице святителей новейших, которые, принимая монашество по окончанию курса богословских наук, несомненно шли прямо на подвиг пастырства в чине иноческом и, готовясь одинаково к тому и другому, тем самым исповедали свою веру в их полную совместимость; таковы свв. Димитрий Ростовский, Иннокентий Иркутский, Тихон Задонский. Правда мы не имеем строго формулированных и авторизованных церковию регламентаций такого быта, но ведь и монастырское монашество их получило не до своего исторического возникновения, а значительно после, и между тем от этого не стало лучше и почтеннее, нежели прежде. Церковная жизнь сама в себе несет свою святость и свое оправдание: не регламентация ее узаконяет, но напротив ею-то проверяется и авторизуется; церковь верует в единосущие Отца и Сына не потому, что так решили два собора, но соборы эти признаны, потому что оказались с внутреннею жизнью церкви согласны. Итак, вполне законно ставить вопрос о совместимости пастырства с монашеством, как с принципом, как с известным внутренним расположением жизни, и отвечать на этот вопрос в смысле утвердительном с церковноисторической точки зрения. Но религиозная жизнь интересуется не столько доказательствами положений сколько их принципиальным разъяснением; поэтому, кроме исторических доказательств, мы бы желали иметь и жизненное выяснение того, как может христианин объединить в своей душе аскетизм и попечение о душах ближних. Прежде нежели дать прямой ответ, остановимся на тех явлениях современной церковной жизни, которые вызывают самый вопрос вместе с желанием ответа отрицательного; явления эти происходят из неправильного взгляда, как на монашество, и выражаются в следующего рода недоуменных указаниях.
Указывают именно на то, что сочетание этих двух званий так же мало удается молодым ученым инокам, как служение двум господам: или одному будешь служить, а о другом не радеть, или о последнем заботиться, а о первом небречь. При этом молодость и постоянно питаемое повышениями честолюбие скоро могут заставить позабыть о спасении себя и других и извинять свои грехи против монашества пастырскими обязанностями, а грехи против пастырского долга — ссылкой на монашеские обеты; пренебрежение молитвой, посещением храма, постом, бедностью монашеского жития, забвение иноческого служения, простоты в обращении с низшими и бесхитростной искренности с высшими и т.д. — все это склонны оправдывать указанием на необходимость сохранить представительство педагогического авторитета. Участие же в мирских обедах и собраниях, разъезды по гостям и т.п. молодой инок — пастырь и педагог готов объяснить необходимостью поддерживать общение с сослуживцами ради общей пользы школы. Но враг силен и если с ним не бороться, “облекшееся во вся оружия Божия”, то он скоро овладевает монахом и грозит его сделать человекоугодником и плотоугодником, принижая дух его к земле и отчуждая от всякого парения горе. Вот почему монахи пустынные относятся к своей ученой братии более враждебно, чем к пастырям мирским. Какова же пастырская деятельность молодого ученого монашества, если ради нее пренебрегается аскетизм? Конечно есть и истинные пастыри-педагоги, каков был св. Тихон Задонский и Макарий Алтайский особенно, но их меньше, чем ученых аскетов, потому что аскетом может быть ученый монах, как педагог по призванию, так и чуждый сего призвания, но педагогом — монах, лишенный пастырского призвания, никогда не будет. Пастырское дело — дело трудное; аскетизм уединенный требует самоотречения внешнего, телесного; правда, это будет не настоящий христианский аскетизм, но теперь и таким удовлетворяются, в котором преобораются лишь плотские страсти, а об искоренении бессердечия, сухости и гордости заботятся в обителях меньше, чем прежде; да это и психологически трудно, когда вся религия для многих приобрела характер только покаяния. Труднейшее самоотречение требуется для пастырского аскетизма: здесь недостаток смирения, терпения и самоумерщвления будет сказываться гибельными последствиями на каждом шагу. Поэтому от пасения душ своих питомцев монах-педагог нередко отказывается и впадает в то самое искреннее заблуждение, что так как он ведет это дело исключительно за послушание церковной власти, то он обязан лишь применять существующие узаконения, наказывать известные проступки предусмотренными в уставе семинарий карами и наблюдать за канцелярией и экономией. Нося священный сан и одежду, такой педагог рискует совершенно отожествиться с фрачными чиновниками и естественно родителям учеников остается только недоумевать, для чего монаху дали послушание, столь мало имеющее связи с духовным его возрастанием, которое есть единственная цель послушания. При этом частые переводы монаха-педагога из одной школы в другую препятствует ему усвоить даже такую степень привязанности к ней, какую естественно (помимо аскетизма) усваивают светские наставники-старожилы. Оторванный от воспитывающей среды монастырской и постоянно отрываемый от возможности полюбить от души какое-либо иное церковное учреждение, ученый монах естественно подвергается искушению любить всеми силами души... только самого себя и затем с двойною силою ставить вопрос о совместимости пастырской деятельности с монашеством. Положительный и прямой ответ на него мы дадим в следующей главе.
2.
В первой главе было выяснено, что хотя точное соблюдение всех внешних предписаний общежительных уставов несовместимо с пастырско-педагогическою деятельностью ученого монашества, но от сюда нельзя заключать к несовместимости такой деятельности с самым званием или чином монашеским, который заключается прежде всего в принципе, а именно в решимости расположить свою жизнь так, чтобы жить только для созидания в себе нового человека; история св. отцев показала, что решимость эта остается исполнимою в самой деятельности, если подобный искатель спасения принимается за деятельность пастырскую.
Нам должно теперь предложить посильное религиозно-психическое выяснение подобного пути нравственного самоусовершенствования, для коего современная действительность отступает иногда так далеко, что в сознании многих, искренних даже христиан, пастырское звание является исключающим возможность монашеского подвига.
В номере 14 нашего издания были приведены те изречения св. Писания о сущности пастырского служения и пастырского долга, которыми пользовались все отцы церкви, от св. Иринея до св. Тихона Задонского, при изложении обязанностей христианского духовенства. Из всех этих изречений явствует, что пастырское дело не есть деятельность внешняя для нашей души, деятельность, отрывающая человека от духовного бдения над своею внутреннею жизнью, но — деятельность аскетическая, не в смысле умерщвления плоти, но в смысле иного, духовного умерщвления ветхого человека. Пастырской деятельности (т.е. отрешенной от внутренней жизни) нет: существует пастырская совесть. Как пустынник забыл весь мир и смотрит лишь на Бога и на созидание своего внутреннего человека: так и для пастыря существуют только одна цель жизни — созидание сего внутреннего человека, но не в себе только, а и в пастве. Всю паству свою заключает он в свою совесть и духовно отожествляется со всеми ему порученными от Бога душами. Нечто подобное испытывает добрая мать — христианка: она во всякий момент переживает настроение каждого своего ребенка и за каждого болит душой и трепещет, чтобы он не впал в грех, не забыл Бога; так молился за детей еще праведный Иов. Пастырь не живет для себя, он душу свою полагает за овцы и очищает души своих духовных чад с такою же ревностью, как бы свою собственную. Правда, он для этой цели употребляет и внешние средства (проповедь, общественное богослужение, частные беседы), но все эти средства будут пастырским деланием, а не иезуитским штукмахерством, лишь под тем условием, если они являются непосредственным обнаружением процесса совести. Если я говорю проповедь против пьянства, то она совершенна лишь тогда, если я в своих проповеднических сетованиях чувствую себя так как грешник, упрекающий себя за свои грехи, как добрая мать, умоляющая сына оставить какой-либо порок, более для нее мучительный, чем ее собственные недостатки. Из такого определения пастырского долга явствует, что и деятельность или образ жизни пастыря должен быть аскетический, внутренний. Пастырь должен много говорить, ходить и делать, но еще больше молиться, плакать, убивать эгоизм и гордость в тайнике своего сердца, должен помнить и посильно воспроизводить не только проповедь на горе, но и молитву с борением в саду Гефсиманском. Это положительная сторона пастырской совести, отрицательная выясняется отсюда с полною точностью. Не тот есть плохой пастырь, который не знает по-гречески и не имеет музыкального слуха или внушительной наружности, но тот, кто не убил в себе себялюбия, как цели жизни своей, кто не умеет молиться, кто не умеет любить, сострадать и прощать. Ветхий человек, а не внешние несовершенства — вот главное препятствие в пастырском делании. А если так, то скажите, по искренней совести, выгодно ли или не выгодно для паствы, если за духовное возращение ее возьмется такой христианин, который именно это умерщвление в себе ветхого человека сделал для себя единственною целью жизни, который ради нее отказался от всяких земных уз, от семьи, от родных, от имущества, от сословия, от своей воли, наконец?
Что служит у нас препятствием — перейдем к реальной жизни — к успеху всякого доброго начинания в любой общественной сфере — церковной, государственной, земной, литературной? Встреча человеческих самолюбий, нежелание делателей поступиться личными преимуществами и корыстями, действенность в нас ветхого человека. Возможны ли были бы кровавые драмы истории, если б Алкивиады и Наполеоны слышали что-нибудь о монашеских обетах и признали их душой?
Кажется довольно сказано, чтобы с полною ясностью понять, что монашество, как известный жизненный религиозный принцип (а не отрешенная от него внешняя бытовая форма) — не только не умаляет пастырского делания, но всецело служить ему на пользу, почти целиком постулируется им. Если же действительность представляет иногда примеры противоположные, то в тех случаях, когда люди не видят в своих пастырских обязанностях ничего, кроме канцелярски-чиновничьего дела, за каковое воззрение и получают возмездие, если не на земле, то на суде Божием.
Но насколько доступно для сил человеческих сохранить духовное бдение над собою при необходимо встречающемся рассеянии в пастырском делании? Чем заменит он продолжительные уединенные размышления, бдения, Иисусову молитву, пост, телесный труд и др. монашеские подвиги, несовместимые с пастырским положением? Прежде всего не следует преувеличивать степень этой несовместимости и разуметь под пастырским положением его теперешний статус. Частнейшие выяснения этой мысли излишни, ибо предоставляется совести каждого; незнакомого с положением дела отсылаем к статьям высокопочтенного протоирея Иванцова-Платонова в аксаковской “Руси” в 1881 или следующем году.
Но если монах-пастырь и вовсе далек от мысли злоупотреблять своими льготами по отношению к внешнему аскетизму, то все же, чем он вознаградит время и силы, потраченные на делание пастырское, на увещания, на проповедь, на писание или печатание, на беседы, на лекции пр.? Пусть все это нужно для спасения других, пусть все это монах может исполнить даже лучше, чем мирской пастырь, но для его собственного духовного роста что принесет сия многопопечительная деятельность? Ответим на это словами аскета и проповедника — св. Иоанна Златоуста: “тот. кто дает ближнему денег, тот уменьшает свое именье. Но здесь (в деле проповеди) напротив; тогда-то более и умножается у нас имение, тогда-то более и возрастает это духовное богатство, когда мы обильно проливаем учение для тех, кои жалуют черпать оное” (Бес.8 на кн.Бытия). Эту мысль св. отец с настойчивостью повторяет до десяти раз в этих 67 беседах. Его же выясняет Господь свят. Тихону в видении. Когда этот, почти современный нам угодник Божий, живя уже на покое в пучтыни, не преставал учить, благотворить и болеть душой за всех, то увидел однажды во сне, что он с великим трудом поднимается по крутой лестнице к небу и ему грозит падение, но вот со всех сторон к нему подходят различные люди, старые и молодые, мужчины и женщины, и начинают его поднимать и подсаживать все выше и выше, так что он уже без всякаго труда и даже помимо собственных усилий приближается к небу. Итак, пастырское делание, как делание аскетическое, если его понимать не по-чиновничьи, а по отечески, никогда не может вредить духовному возрастания монаха. Твори его за послушание, но под послушанием разумей не только ряд формальных предписаний, но то расположение души и жизни, которое, по учению отцов, связано с самим саном священника и наставника. Обыкновенный отшельник преоборает страсти ради спасения своей души, а монах пастырь — ради спасения многих душ; первый противоставляет греховным сластям сладость любви божественной, а второй эту любовь понимает с двойной силой, ннаблюдая духовный рост множества христианских душ; первый видит Христа в молитве и в благодатных озарениях своей совести, второй может видеть Христа в жизни людей, — наблюдать постепенно воспроизводимую в жизни Голгофу, Пасху и Пятидесятницу; первому меньше искушений ко злу, за то второму больше побуждений к добру; первый умертвил себя для Христа, а второй для Христа и для ближних, для Христа в ближних.
Но — говорят — человек слаб, так что внешнее даже прикосновение его с мирскою жизнью может его подвергнуть омирщению, чувственности, честолюбию, празднословию. Отвечаем — да, всего этого должно остерегатьмя монаху-пастырю. Но свободен от искушения человек не будет и в пустынно-обители: чувственность притягивает его симпатии к украшеннию келий, мелочному лакомству и проч., а честолюбие находит пищу в помышлениях по монастырской иерархии. Ему легко не празднословить, что трудно для ученаго, но за то первому труднно сохраниться от сухости, безучастности и (да не огорчится на нас никто) духовной гордости; напротив, второго любовь к пастве очистит от многих грехов (Иак.У,20). Впрочем, зачем считаться хрехами? Будем лучше хвалиться подвижниками. У пустынников есть великие постники, известные всему православному миру молитвенники; у монахов ученых не в пустынях, а в семинарских стенах воспитывались такия евангельския души, как святители Дмитрий, Инокентий, Тихон. Наконец, кто из пустынных отцев наипаче ублажается? Опять же старцы, т.е. учители духовные, учившие добродетелям не монахов только, но и мирян. Итак, аскетизм, даже отшельнический, разрешается в пастырство по слову рекшаго: веровах, тем же и возглаголах. Не пастырство с монашеством несовместимы, но равно гибельны для церкви внешнее юридическое понимание того и другого подвига.
Благие намерения и задачи работающей теперь при Св.Синоде Комиссии по преобразованию Духовных Академий и имеющего быть летом монашеского съезда несомненно направляются к одному: сделать всё возможное, чтобы соль земли не обуяла () окончательно и не была выброшена вон, на попрание ногами. В записке Высокопреосвященного Антония, архиепископа Волынского, о том, в каком направлении должна быть произведена реформа Духовных Академий, весьма хорошо отмечено то положение, какое занимают у нас Духовные Академии в деле прямого влияния на пастырство , то есть на то, что составляет соль земли, по слову Христову, а отсюда, конечно, и влияние их на всю православную, верующую народную массу. Говорить о направлении богословской мысли, о продуктах научных богословских исследований, о самом христианском православном сознании, в смысле зависимости всего этого от Академий, конечно, излишне, об этом тоже говорится в указанной выше записке Высокопреосвященного автора и всякому понятно. Отсюда понятна и серьёзность работ, предпринятых Академической Комиссией.
Конечно, христианское религиозное воспитание народной массы, хотя и вверенное непосредственно пастырям, в значительной доле ведётся и помимо пастырства. Говорим не о худшем, не о том, что относится к упадку и разложению духовной силы, а о лучшем – в смысле молитвенного христианского подвига; в этом деле у верующего народа есть и другие, кроме их пастырей, воспитатели и другие духовные руководители – монастыри и живущие в них духовные старцы. О значении монастырей с их святынями и духовными старцами для нашего народа и его истории, так много написано и так обстоятельно, что пришлось бы говорить только старое. Эти монастыри тоже соль земли русской, православной, дававшая и дающая доселе духовную крепость душам верующим. Вот почему нельзя не приветствовать доброго намерения нашей церковной власти, путём всестороннего обсуждения и совещания с мужами опытными, принять меры к тому, чтобы монастыри наши по-прежнему оставались духовными светочами и привлекали к себе не только покивания главами и укоризны от верующих и неверующих, а привлекали души и сердца страждущих и мятущихся и приводили их ко Христу, Церкви и спасению. Нам хочется теперь именно сказать несколько слов о так называемом учёном монашестве, ибо оно, как учёное, а по своему происхождению академическое, несомненно может быть по праву предметом некоторого внимания Академической Комиссии, а как всё-таки монашество, оно может быть предметом разговора и на монашеском съезде. Кому больше касательства может быть до учёного монашества, – Академической Комиссии, или монашескому съезду, это не так важно, нам хочется только указать, что об учёном монашестве непременно нужно порассуждать здесь или там, – на съезде. Хочется указать на то именно, что учёное монашество при теперешнем его пути служения тем самым целям, какие ставятся ему церковной властью, меньше всего может с честью оправдать возлагаемые на него (учёное монашество) надежды. Учёное монашество, как известно, несёт в качестве якобы послушания весьма важное служение: в начале своего жизненного пути оно служит делу воспитания юношества в духовно-учебных заведениях, в менее значительной части своей служит делу миссионерства, в минимальном числе настоятельствует в монастырях. Завершает свой жизненный путь учёное монашество обычно в сане епископов. Curriculum vitae любого из учёных монахов именно таково, что прямо со школьной скамьи он начинает путешествовать из города в город, повышаемый или низлагаемый в своём служебном положении, пока не достигнет такого возраста, что можно ему вверить «доброе делание». Мы вовсе не думаем критиковать в данном случае педагогической или чисто пастырской деятельности учёного монашества со стороны её пользы для Церкви, а только намерены сказать слова два-три о том, что, по нашему мнению, препятствует учёному монашеству ещё в большей степени и в лучшем виде оправдывать своё двоякое звание: учёных и монахов, и, быть может, с большей пользой работать для блага Святой Церкви.
Если к учёному монашеству со стороны его учёности не предъявлять никаких других требований, кроме академического диплома и той учёной степени, с которой кончают все студенты Академии, то в этом случае, конечно, оно также удовлетворяет своему служению в духовно-учебных заведениях, как и светские кандидаты богословия. Те и другие одинаково получают при окончании Академии более только ярлык и право на занятие преподавательской должности, а не столько самую научную подготовку к этому. Но в этом виноваты уже сами Академии при теперешней постановке в них дела научного образования студентов, и виновата ещё полная беспорядочность в назначении кончивших Академию на места в духовно-учебные заведения, без всякого сообразования с их сравнительной подготовкой к тому или другому учебному предмету. Всё это одинаково, говорим, приложимо и к светским преподавателям, и к преподавателям из учёного монашества. Разница здесь разве в том только, что светский кандидат богословия, попадая на какой-нибудь предмет в духовно-учебном заведении и оставаясь на нём обычно долгое время, может при желании и усердии развить учёность по этому предмету весьма значительную, может путём самостоятельной работы, особенно, когда изучит свой предмет преподавания, пополнить недочёты академического богословского образования и в других областях. Учёный монах в этом отношении в худшем положении. Возьмите «Именной список» ректоров, инспекторов и прочих служащих в духовно-учебных заведениях, просмотрите движение по службе учёных монахов и окажется, что каждый из учёных монахов остаётся на одной и той же должности не более двух-трёх лет, а в большинстве случаев некоторые, почти прямо со скамьи, или года через полтора попадают в инспекторы, смотрители или даже в ректоры духовно-учебных заведений. Не даётся возможности даже хорошенько изучить учебники по тому предмету, на который назначается учёный монах, не говоря уже об обширном знакомстве с литературой предмета. В первый, второй и даже в третий год своей службы всякий из преподавателей, особенно при значительном количестве уроков и при необходимости ещё читать ученические сочинения, едва только может порядочно подготовляться к урокам; на это уходит всё время и силы, и никакой возможности не представляется что-нибудь писать или читать из области капитальных учёных работ в богословской литературе. «По послушанию» учёному монаху приходится оставлять свой предмет даже против воли, изучив его только в объёме учебников, и принимать на себя административные должности. Здесь при добросовестном отношении к делу ещё менее возможности заняться богословской наукой, и склонный к этому кабинетному труду всегда рискует так расшатать вверенное ему учебное заведение, что впоследствии придётся целыми годами снова налаживать расстроенную машину. Быть может, скажут, что учёному монаху вполне достаточно того, что даёт Академия, и он может всё внимание уделять тому, что возлагается на него занимаемой им административной должностью. Но, во-первых, если сознаться по совести, окончившие Академию выносят из неё очень немного научного багажа, а во-вторых, думается, что к учёному монашеству, в виду особого его положения в Церкви, должно предъявлять более серьёзные научные требования, и вот почему: учёный монах мыслится по преимуществу богословом по самому своему сану; затем: по самому своему положению в духовно-учебном заведении он, как в большинстве случаев глава его, должен иметь научный авторитет в глазах корпорации и учеников, и наконец, как епископ, он – выразитель православного богословия и богословской науки, и запросы к нему в этом отношении ещё шире и важнее. Скажите, в самом деле, если учёный монах не имеет авторитета, то что, собственно, он может вносить в духовную школу ценного? Опыт педагогический? Откуда он может его взять? Опыт хозяйственный? Тоже нет. Опыт административный? Тоже нет, ибо какой же опыт хозяйственный и административный у юноши в рясе, не видавшего жизни и людей, да и в самой школе служащего два-три года всего. Быть может, он вносит религиозную настроенность, полезную для учебного заведения? Это, конечно, так, но только ведь эта религиозная настроенность и идеализм без всякого духовного опыта, да ещё при современном настроении в духовно-учебных заведениях даёт только одно: самому юному монаху-администратору одни скорби и искушения. Так и остаётся собственно вносимой в духовно-учебные заведения учёным монахом только одна его чёрная ряска, которая, как мы знаем, сама по себе далеко не создаёт авторитета её носителю и не служит завесой и покрывалом некоей наготы её носителей. Вот почему, если уж у учёного монаха нет административных и хозяйственных дарований, то учёный-то авторитет он должен иметь, ибо он более, чем кто-нибудь, должен давать отчёт всякому вопрошающему о словеси упования. Что для этого сделать, мы скажем немножко после, а теперь к слову хочется ещё поговорить о ненормальности настоящего положения учёного монашества в учебных заведениях и нежелательных следствиях для самой школы именно от этого положения в ней учёных монахов. Недовольство монахами в учебных заведениях в последние три-четыре года сказалось настолько ярко и подтверждается такими примерами, что доказывать это излишне. Это недовольство существовало и раньше, всегда, и хотя, быть может, не проявлялось резко, но самими монахами чувствовалось. Почему так, это понятно: ведь никто не назовёт наши семинарии пастырскими школами в собственном смысле слова. Так они мыслятся и числятся только по § 1-му Устава Духовных Семинарий, а на самом деле были и остаются сословными школами общеобразовательными полусветского, полудуховного характера. (А известно, что нет худшего во всяком деле, как двойственность и хромание на оба колена). Так на них смотрят и сами учащиеся в них и учащие, да и те, кто вводил в них светлые пуговицы и усиливал светский элемент образования и воспитания. Всякий появляющийся монах и при том почти всегда в единственном числе сразу встречается обычно воспитанниками недружелюбно, как олицетворение какого-то иезуитизма, понимаемого обычно в смысле удлинённых церковных служб, проповедей, отмены светских развлечений и т.п. Побороть это настроение невозможно, создать новое религиозное настроение один бессилен. Как будто нарочно так распределяют учёных монахов по учебным заведениям, что никогда их не сосредоточивают в одном, хотя бы для примера, и с целью посмотреть, что могла бы сделать сравнительно многочисленная монашеская корпорация в духовной школе. У нас таких опытов пока нет. Нисколько не удивительно, что иногда и корпорации духовно-учебных заведений становятся в оппозицию с начальником-монахом. Винить тут корпорацию нельзя. Мы уже говорили, что учёный монах, попадая на ректуру в 27–28 лет, не приносит ни опыта воспитательного, ни хозяйственного, ни административного, ни учёного авторитета. Наоборот, вносит часто молодой задор, юношескую невыдержанность, а если к этому примешивается самолюбие, то взаимных обострений между начальником и корпорацией бывает множество. Так и мучаются все: и сами молодые начальники, и корпорации, и самое дело весьма страдает. Тратятся силы, портятся характеры, проходят лучшие годы для плодотворной учёной работы, и никто здесь ничего не выигрывает: ни школа, ни учёные монахи, а между тем существенные интересы церковной жизни страдают. Теперь, когда богословская наука, разрабатываемая светскими учёными, явно начинает проявлять неправославный характер, кто должен первее всего сказать авторитетное учёное слово предостережения? Кто, как не учёные монахи, особенно уже в сане епископов, должны изобличить это направление и указать православное русло. А между тем у нас в последнее время среди учёного монашества замечается положительный упадок в смысле научно-богословской образованности, проявляемой хотя в чём-либо, кроме обязательных проповедей. Типы учёных старцев-епископов сходят в могилу, новые нарождаются в слишком ограниченном количестве и вероятно скоро будет ощущаться недостаток в компетентных лицах для прочтения магистерских диссертаций академических профессоров или для занятия ректуры в Академиях. Виной этому тот путь, которым заставляют шествовать в служении Церкви учёных монахов. Это буквально путь выветривания и духовного испарения всего того, что учёный монах имеет, постригаясь на студенческой скамье. Лучшего ничего нельзя придумать для того, чтобы истрепать учёного монаха и выпарить из него и учёность, если она им приобретена на студенческой скамье, и монашеское настроение. Возьмём теперь эту последнюю сторону жизни учёного монаха.
Пусть говорят, кому это нравится, что учёное монашество фабрикуется Академиями из материала весьма подозрительного, в смысле идеальной монашеской настроенности и искренности аскетических тенденций. Если и есть такие любители сильных и оригинальных ощущений, то во всяком случае это не большинство, и кроме того, число подобных искателей приключений ещё более бы сократилось, если бы наша церковная власть применяла к учёному монашеству настоящий способ воспитания их в послушании и прочих добродетелях подвижнических. Этого-то, к сожалению, и нет ни в приложении к тем, коим нужно бы, как следует показать, что такое монашество, ни в приложении к тем, кто постригаясь по искреннему настроению, а таких, говорим смело, большинство, сами желают проходить монашеское и монастырское послушание под руководством опытных старцев, вовсе не желая пускаться в широкое житейское плавание. А между тем у нас и те, и другие, т.е. как надевшие рясу по иным соображениям, чуждым подвижничества, так и искренно желающие спасаться о Господе и не одержимые влечением к почестям «высшего звания», одинаково прямо со школьной скамьи пускаются на волю Божию и в весьма опасное плавание. Правда, это рассматривается как послушание; но ведь едва ли принцип подвижнического послушания может строиться на начале большего вреда, чем пользы от этого послушания для самого послушника. А ведь это так в отношении к учёным монахам. Думаем, что послушание, если оно имеет в виду духовную выработку послушника, должно быть сообразуемо прежде всего с особенностями характера самого этого послушника, да и проходить его должно на глазах того старца, который имеет на послушании этого инока. Какая-то общая, собирательная власть и воля Церкви даёт учёным монахам всем сразу именно неизменно одно послушание: жить в миру, давая уроки и управляя учебными заведениями, но при этом нет такого специального старческого, руководящего глаза и определённой твёрдой руки, которые всякий раз видели бы, как исполняется это послушание и как оно влияет на инока именно с точки зрения его духовного мира, со стороны его спасения, а не со стороны только интересов учебного заведения, и всякий раз проявляли бы свою крепкую опытную руку, где это нужно. Мы готовы признать, что учебная служба – послушание монашеское, но таким она может быть по большему праву и с большим успехом для дела и для самого монаха при других совершенно условиях. Как-то очень скоро, пожалуй сразу, это так называемое послушание, общее для всех учёных монахов, делается самым содержанием их жизни, мечтой, предметом соревнования, камнем претыкания или духовного падения их. Недурно в самом деле послушание: иметь приличное вознаграждение, личную свободу, хорошую квартиру и выезд. Думается, что и для окрепшего духовно в смирении и послушании, в посте и воздержании, это послушание явится великим искушением, а для того, кто не сделал и первых шагов в духовной науке и искусстве подвижничества, – это весьма опасное и гибельное послушание. Юношу, быть может, одушевленного самыми высокими аскетическими порывами, но ещё не изучившего и азбуки этого дела, не научившегося ни молиться, ни поститься, ни разбираться хорошенько в себе, смиряться и подчинять свою волю другому, постоянно наталкивающегося на новые и новые вопросы и недоумения в духовной жизни монаха, не бывавшего в монастыре иногда и нескольких недель, пускают на распутия мира. Сообразно ли это с принципом подвижнического воспитания?! Думается, что и из монастырей не сразу и не всякого поступившего туда отправляют со сбором на монастырь по лицу широкой Руси, по городам и весям; и недаром же это послушание с монашеской точки зрения является самым тяжёлым по своей опасности для внутреннего делания монаха. Конечно, было бы очень странно и прямо гибельно для монашества, если бы на послушание, даваемое монаху, смотрели исключительно с точки зрения пользы от этого послушания для монастыря и приносили в жертву этому самого монаха-послушника и его спасение. Это совершенно не согласно с принципом и основной целью монашеского послушания, в коем личность спасающегося занимает центральное место, и задачей спасения определяется всё, касающееся монаха. В приложении к учёному монашеству дело именно обстоит совершенно иначе. Кажется, такие печальные факты из истории учёного монашества, как снятие сана, довольно нередкое, должны бы говорить о том, что в том послушании, которое даётся юному иноку, не всё обстоит благополучно.
Нам самим приходилось слышать жалобы от одушевленных монашеским настроением и ревнованием о спасении молодых учёных монахов на тяжесть своего положения на учёбной службе, и именно тяжесть со стороны монашеского настроения. Иногда приходится жить даже на частной квартире и в мирской обстановке, уроки и занятия отнимают всё время, и посещение церкви бывает только праздничное. Не к кому обратиться за духовным советом и руководством, даже на исповедь. Вот то, что прежде всего смущает всех учёных монахов. Сначала всё это чувствуется больно и горько, потом, конечно, душа привыкает, желание духовного подвига так и остаётся только в намерении, понемногу начинается примирение с окружающей обстановкой, послабление себе под предлогом усталости и немощи, потом невинные удовольствия и развлечения – и не заметишь, как ум и сердце уже приобрели вкус и склонение к другому: к мирскому, а не к Небесному. А тут удобства жизни, достаточные средства, светские знакомства, власть и почёт, – всё это даже на одушевленного в лучшем смысле слова юношу-монаха налагает свою руку, а слабого волею и духом часто калечит окончательно. Прибавьте к этому неудачи по службе, огорчения и т.п., и учёный монах в 30–35 лет, духовно надломленный, остаётся часто на развалинах своего духовного корабля. А главное, учёный монах всем как-то чужой: у него нет даже и того отечества, какое имеют простецы-монахи, т.е. монастыря. Ведь не может же учёный монах считаться своим в мирском обществе, не считается он, как это хорошо знают все учёные монахи, своим и в монастырях. Спросите любого настоятеля из учёных монахов, попавшего в настоятели после духовно-учебной службы, и он скажет вам, насколько считают его своим иноки его обители. Ещё хуже положение учёного монаха, попавшего в монастырь не настоятелем, а просто в число братства: он им совершенно чужой, ему чужд своеобразный монастырский мир, ему не найти тут и послушания, и трудно приспособиться к монастырской жизни после учёной службы. А между тем эта отрешённость учёных монахов от монастырей, недостаток знакомства их по собственному опыту с монастырской жизнью, вредные для них самих, лишают их возможности в том случае, когда они в сане епископа обязаны бывают заботиться об устроении монастырей, со знанием дела руководить этим устроением. Плохо знакомиться с делом тогда только, когда нужно уже делать его и руководить даже другими. А это именно и бывает так с учёными монахами. Духовно-учебная служба, препятствуя им оправдывать своё учёное призвание, в то же время совсем не способствует выработке у них и монашеского настроения и опыта подвижнического.
Так и остаётся это двойное призвание учёных монахов, в лучшем случае, только в смысле доброго желания и намерения их.
Спросят нас, что же нужно сделать, чтобы учёное монашество оправдывало своё звание и чтобы, если нужны церковной власти их силы и дарования для каких-либо общецерковных нужд, то могли они быть употреблены и использованы с большей пользой для дела и без ущерба для собственного призвания жизни монахов.
Если церковная власть имеет в виду пользоваться силами учёного монашества в интересах богословской науки, учебно-воспитательного дела, миссионерства или и чисто монастырского, то, конечно, прежде всего нужно хорошенько готовить учёных монахов для этого.
Можно и, пожалуй, должно начинать эту подготовку с Академии. Мы не знаем, есть ли, собственно, нужда ревнующего об иночестве постригать в Академии, на каком бы курсе он ни заявил это желание. Как и во всяком деле, так и здесь, испытание не лишнее. Пусть изъявивший желание принять постриг студент и рассматривается, хотя бы ректором Академии, как послушник и пусть он работает, как студент, изучающий науку, над этой наукой по послушанию и не с меньшим усердием, как это бывает зачастую, а с большим.
Можно к нему предъявлять требования в этом отношении не только общестуденческие, но и определяемые усмотрением духовного руководителя. Несомненно и чисто духовная сторона жизни такого студента, пока он в Академии, должна быть постоянно контролируема духовником, каковой необходимо должен быть в Академии и лучше из хороших монахов, мудрый если не учёностью богословской, то духовный и опытный. Время пострига пусть определяет или ректор Академии сам, если он духовно руководит этого студента, или духовник его. Во всяком случае выдержка до пострига должна быть, и лучше, если этот постриг совершается по окончании Академии. Необходимо затем при каждой Академии или около Академии создать для учёных монахов, кончивших Академию, духовное отечество ; наши Академии все имеют поблизости монастыри, и даже несколько. Вот и нужно, думается, некоторые из этих монастырей сделать отечеством и пристанищем для учёных монахов. Пусть кончившие Академию и поступают сначала сюда. А в этих монастырях нужно иметь непременно опытных духовных старцев, хотя бы и из простецов, а во главе могут стоять и из учёных монахов, например, епископов или архимандритов (такие найдутся и по желанию) или из ревнителей богословской науки. Близость Академии дала бы возможность вести научную работу, строй монастырской жизни сосредоточивал бы все духовные силы инока в должном направлении, опытный руководитель помогал бы ему проходить путь иночества; самое братство, монастырская атмосфера, послушание и прочее, – всё это весьма хорошо бы влияло на инока и воспитывало его. Скажете, это нечто в роде католического ордена. Что же из этого? Почему не взять у католиков хорошей формы для осуществления добрых целей. А разве теперь учёное монашество не орден? Тоже орден, но нелепый по своему устроению и посему мало пригодный для той цели, ради коей он существует.
Мы вовсе не хотим теперь начертывать устава подобных монастырей – учёных братств, – а высказываем только общие соображения и думаем, что возражать против этого по существу дела особенно нельзя. В самом деле, разве нельзя в таких монастырях и в таком братстве развить богословской учёности, читать, писать, издавать брошюры и книги, спрос на кои так велик, как это показали, например, «Троицкие листки». Концентрация сил всегда полезнее, чем та разрозненность, какая теперь и есть, когда учёные монахи рассеяны по лицу Руси и ничем не объединены. Пусть из этих монастырей посылаются и на духовно-учебную службу, и на миссионерство, и ещё куда угодно, но посылаются заведомо уже люди окрепшие духовно и подготовленные, а не юные и неопытные новопостриженники, и пусть это посольство их будет не жизненной их карьерой и окончательным путём, а именно временным послушанием по определению способностей к роду служения того или иного инока опытным взглядом настоятеля монастыря, который мог бы того послушника, на коем вредно отзывается его пребывание в миру, снова возвратить к себе и поручить ему иное учёное дело. Тогда каждый монах имел бы своё определённое отечество, куда он, например, на закате мог бы приехать как домой и не чувствовать себя чужим, как это теперь. Куда, в самом деле, теперь приедет учёный монах на лето после учебного года? Где он может чувствовать себя как дома? Ни в одном почти из монастырей. Приходится предпринимать или бесполезные путешествия по разным местам России, или не особенно полезные поездки в дома родных.
Думается, что от организации таких учёных монашеских братств выиграла бы и богословская наука, и интересы учебно-воспитательного дела, когда можно бы при этих самых монастырях создать и пастырские школы – примерные, и миссионерские центры, в коих велась бы специальная подготовка миссионеров, словом, делалось бы всё то, что и теперь предполагается, но не осуществляется за недостатком хорошей организации. Ведь численность учёного монашества весьма значительная, только нет концентрации сил и экономии их. А между тем, некоторые из наших монастырей как будто сами собой напрашиваются к тому, чтобы в них именно и были организованы подобные учёные братства: таковы некоторые из монастырей города Москвы, освященные памятью учёной работы в них некогда производившейся, таков особенно Вифанский монастырь, близ Лавры и близ Академии, предназначенный приснопамятным святителем Платоном именно для научных занятий учёного монашества и для пастырской в нём школы, монастырь действительно исключительно удобный для организации учёного монашеского братства на самых широких началах, но, к сожалению, отданный теперь на прокормление наместника Лавры, хотя этот монастырь и епархиальный. Можно бы для учёного монашеского братства использовать тот же епархиальный дом, в коем есть уже и теперь отличная библиотека и в коем сосредоточены и теперь разные просветительные учреждения.
Так пусть же те, кому надлежит сие ведать, дадут возможность учёным монахам быть и учёными, и монахами и используют их силы с наилучшей выгодой для Церкви.
Варианты названия темы:
1.Ученое монашество» вчера и сегодня.
2. Богословие и «ученое монашество».
3. Богословие и его значение для современного мира.
4. Богословие и богословская наука.
Темой моего доклада является проблема взаимосвязи между богословским научным познанием и духовной практикой Церкви и в частности монашества, включая его высшую форму - исихазм. Именно от правильного разрешения этой проблемы зависит верное понимание и оценка возможностей, способов и перспектив диалога между Церковью и миром, что я и попытаюсь показать в своем выступлении. Миссионерство или свидетельство миру о спасении во Христе является одной из основных задач Церкви, и именно в свете этой задача я буду рассматривать затронутую мною проблему. Установление истинного характера связи между богословской наукой и церковной жизнью, и в первую очередь, монашеским деланием поможет нам, также, определить подлинные параметры монашеской учености, то есть, то, каким должно быть ученое православное монашество в отличие от его западных аналогов, и в чем причина прошлых неудач и трудностей в формировании этого редкого сегодня в нашей Церкви института.
Но сначала рассмотрим основные характеристики богословского знания в сравнении его с естественным.
В отличие от секулярных наук, область интересов которых ограничена возможностями человеческого разума, предметом богословия является реальность сверхъразумная или сверхъестественная, и это накладывает на этот род знания или, лучше сказать ведения, печать, радикальным образом отличающую его от любых разновидностей земного знания. Основная, уникальная особенность богословского знания заключается в том, что оно добывается не с помощью разума, а через откровение свыше. Поэтому первостепенное значение для получения этого знания имеет вера.
Основанием естественных наук также является вера в какие-то основополагающие и недоказуемые идеи или факты, укорененные в эмпирическом опыте человека. Но они настолько привычны и очевидны для человека, что он даже не задумывается над их недоказуемостью. На фундаменте этих недоказуемых истин или аксиом через наблюдение, умозаключение и перепроверку полученных результатов и происходит приращение знания. Причем это знание легко и самым естественным образом укладывается в законы мышления, присущие разуму человеческому. Однако, «анализ самого нашего сознания показывает, что рассудочные научные формы познания представляют лишь выстроенное на поверхности здание, под которым лежит в глубине человеческого духа фундамент мистический. Это заслуга нашей родной русской философии, что она в лице В. С. Соловьева и С. Н. Трубецкого открыто заговорила о господстве в жизни нашего сознания начал религиозно-мистических»». (Илларион Троицкий, стр. 285).
Поэтому напрасно естественное знание кичится своей «научностью» перед знанием богословским. «Научность» спокойно уживается с «мистикой». Просто в отличие от естественных наук основополагающие истины или факты, лежащие в основании знания богословского, не являются «само собой разумеющимися» истинами и фактами, наподобие естественнонаучных аксиом. Они «необычны», и в каком-то смысле «неестественны» для познавательных возможностей человека. «Неестественны» потому, что имеют сверхъчувственный и сверхъразумный характер в отличие от подлежащих разуму и чувству предметов естественного познания. Но если эти истины или факты «сверхъразумны» и «сверхъчувственны», то это не значит, что они нереальны. Они реальны и даже сверхъреальны, то есть бесконечно более реальны объектов материального мира. Почему так? Потому что они имеют духовный характер. Материальные вещи преходящи: они появляются и исчезают, в то время как духовная реальность вечна.
В силу духовного характера богооткровенного знания оно открывается главным образом духу человеческому. Дух связывает человека с Богом - Абсолютным Духом и источником жизни человека. Но в обычном падшем состоянии человека, связь его духа с Богом разорвана, и дух его как бы мертв. Под мертвостью духа понимается его бездеятельность и порабощенность низшими, душевными и плотскими силами человека, над которыми дух в своем естественном состоянии должен господствовать. Именно по причине этой мертвенности духа падшего человека богословское, богооткровенное знание является для него труднодостижимым. Поврежден орган восприятия этого знания. Поэтому, чтобы знание это снова стало воспринимаемым, необходима особая благодатная вера, отличная от пассивной «естественно-научной» веры.
Такая вера есть, по апостолу «обличение вещей невидимых», невидимых, но реальных. Мы упоминали, что в основе естественных наук также лежит вера. Она является необходимым компонентом и даже источником любого знания, и в этом нет ничего, «противоразумного» и «антинаучного». Но в отличие от безотчетной и неосознанной «естественно-научной» благодатная вера, подаваемая из сверхъестественных глубин откровения требует от человека для своего постоянного поддержания и укрепления усилия, направленные на оживление и высвобождение из плена страстей духа - основного органа восприятия богооткровенного знания. А чтобы оживить его, нужна напряженная работа не только ума, но и всех душевных и телесных сил человека, в зависимость от которых попал дух после грехопадения. То есть эта вера в отличие от пассивной и как бы «рефлекторной» веры, лежащей в основе естественного знания, является деятельной верой, понуждающей человека к постоянной работе над самим собой. О такой вере апостол говорит, что она «без дел мертва есть». Таким образом, богопознание неразрывно связано с самопознанием.
Духовные возможности бесконечно превышают возможности разума, поэтому знание, получаемое преимущественно за счет разума, то есть, естественно-научное знание, является ущербным. В первозданном состоянии человек находился в гармонии с самим собой и окружающим миром. Все силы его души - разум, воля и чувства - пребывали в согласии и единстве. Единство и цельность им придавала целостность и простота духа в его свободном и естественном устремлении к абсолютной цельности, простоте и единству - Богу. Грехопадением эта гармония была разрушена. Дух, оторванный от Бога, потерял свою главную силу - жизнетворящую энергию Божественной любви, которую он заимствовал от Бога. «Бог есть любовь». Он есть Любовь абсолютная и совершенная. Потеряв через грехопадения из виду этот абсолют и совершенство любви, человеческий дух переключился на вещи тленные и, прежде всего на самого себя, и тем самым лишил свою любовь совершенства. Она стала любовью ущербной, греховной, страстной, любовью - самолюбием. Через плотское рождение, соединенной с блудной страстью - сильнейшей из всех страстей - это греховное пристрастие к вещам тленным приобретает наследственный, как бы природный характер. Такой способ воспроизводства человеческой природы одновременно с ее греховной страстностью, неестественный для первозданного человека и неизбежный для падшего, порождает смерть и разрушение. Это происходит потому, что, порвав свою связь с источником вечной жизни - Богом - дух человека начинает существовать за счет ограниченных ресурсов человеческого естества. Он окончательно и бесповоротно пригвождается к земле и тлению.
Лишившись своего основного ориентира - Бога - придававшего смысл, совершенство и цельность всем его влечениям, дух как бы ослеп. Влечения его стали слепыми и хаотичными. Они привели в хаос и противоборство все остальные внутренние силы человеческие. Об этом свидетельствует и опыт человека: «не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю» (Рим. 7, 19). Духом пригвожденный к тленным вещам материального мира, падший человек, - как писал величайший представитель «ученого монашества» древности преп. Максим Исповедник - постоянно «изменял свое душевное расположение вместе с разлагающимся веществом, подчиняясь его неустойчивому течению, не замечая собственной погибели вследствие полной слепоты души в отношении истины», то есть Бога. «Отсюда-то многое и бесчисленное скопище страстей растлило собой житие человеческое. Отсюда многоплачевной стала жизнь наша, почитающая причины своего уничтожения и изыскивающая и приобретающая себе основания для тления». В слепоте своей дух, в тщетном поиске среди тленных вещей объектов, удовлетворяющих бесконечности его запросов, стал влачиться и влаяться по земле, хаотически мечась от одной вещи к другой, дробя, разрывая, раскалывая душевные силы (ум, волю и чувства) на множество помышлений волений и желаний.
Этому бесконечному дроблению душевных сил падшего человека соответствует и бесконечное умножение объектов его научного любопытства и некая ущербность, расколотость и слепота его знания. Вот как об этом говорит другой, уже современный нам представитель «ученого монашества», священномученик Илларион Троицкий. «У человечества до настоящего времени накопилось слишком много знаний, и ученому человеку теперь нужно слишком много знать... Нужно или ненужно знание, полезно или вредно, об этом не возникает даже и вопроса - только бы знать! … Посмотрите вы на громадные библиотеки! Какая масса труда, фактов, теории!.. Но, всматриваясь в действительное положение вещей, невольно замечаешь печальную трагедию человеческого знания. Человеческое сознание лишь познает свои границы, убеждается в своей ограниченности. Библиотеки громадны, но велика ли та библиотека, какую может прочитать отдельный человек и содержание которой он может усвоить? Не смешна ли даже мысль о человеке, знающем все науки? Не наукой и не науками занимаются люди, а лишь дробными отделами наук. При современной специализации знания человек науки - это каторжник, прикованный к своей тачке в одной жиле громадного рудника знания, не ведающий, кто и что находится рядом с ним, за стенками его узкой норы … Да, знание человечества все ширится, а знание человека становится все уже, дольше и больше вкушает человек плодов с древа познания, но лишь все больше и больше убеждается он в том, что он наг». (Илларион Троицкий, 283-284).
Внутренняя дисгармония, раздирающая падшего человека, неизбежно порождает внешнюю - раздоры, вражду и ненависть. Человек, «приросший» через самолюбие к себе, к собственной персоне, не может одними своими силами до конца преодолеть свой наследственный эгоизм, отречься от себя, превзойти себя, как не может поднять себя за волосы. Весь мир и окружающих людей он воспринимает в качестве объектов для своего самолюбия. Его самолюбивые интересы неизбежно вступают в противоречие с самолюбивыми интересами других людей. «Единая природа человека разделилась на тысячи частей, и мы, хотя и принадлежим одному естеству, сами, подобно пресмыкающимся и зверям, стали добычей друг для друга» (Преп. Максим Исповедник). Вот чем объясняется другой трагический парадокс естественно-научного познания и связанного с ним так называемого культурного прогресса: его «созидательная» деятельность зачастую имеет разрушительные последствия. Священномученик. Илларион Троицкий указывает на «неразрывную и существенную связь прогресса с войной и жестокостью» (с. 322). Война - это лучший показатель внутреннего существа культурного прогресса, и в этом внутреннем существе прогресса открывается ужасная трагедия. Что, в самом деле, прогрессирует быстрее всего? Несравненно быстрее культурных удобств жизни прогрессируют орудия войны, то есть орудия уничтожения и человеческой культуры, и самой человеческой жизни… Война - это самопроклятие прогресса!». (323) Когда-то Ф. М. Достоевский, рассуждая о том, что «цивилизованная» Европа, в интересах «прогресса», вынуждена мириться и даже поощрять чудовищную жестокость турков в Русско-турецкой войне, воскликнул: «да будут прокляты эти интересы цивилизации, и даже сама цивилизация, если для сохранения ее необходимо сдирать с людей кожу». Об актуальности этих пророческих слов сегодня свидетельствуют «чеченская» и прочие «демократические» реалии наших дней.
Другая важная особенность естественно-научного знания, соответствующая духовной несвободе падшего человека - это принудительный характер этого знания. Человек склонен все явления, с которыми он имеет дело подчинять законам логического мышления, присущих его рассудочной деятельности. Даже явления, лежащие за пределами логической структуры ума он склонен пропускать через свой логический аппарат, тем самым, урезывая и искажая их. Логическая аргументация обладает принудительной силой, она навязывается сознанию человека, зачастую вопреки его воле и желанию. Такое злоупотребление логической составляющей человеческого ума есть результат воздействия на человека внешней принудительной силы. И любая страсть является таким насильно вызванным злоупотреблением какой-нибудь душевной или телесной способностью человека. Этой принудительной, мучительной и порабощающей силой обладает падший демонический дух. И если зачастую мы не ощущаем насилие этого духа, особенно в области рационального познания, привыкшие почти что безотчетно ему подчиняться, то в будущей загробной жизни все отвергнувшие в этой жизни Христа, прочувствуют его тиранию с максимально возможной степенью. Божественный Дух есть дух абсолютно свободный, потому что «где любовь, там свобода». Поэтому Он и сообщаемое Им в Откровении знание никогда не навязывается насильно человеческому духу. Они требуют такого же свободного принятия Себя. Поэтому Богооткровенное знание принимается только верою. Вот почему оно так трудно постигаемо для духа человека, не привыкшего к свободе, а потому с трудом соглашающегося признать реальность того, что находится за пределами логически-принудительных закономерностей. Божественный Дух открывается только любящему и свободно взыскующему Его сердцу. Он, как написано в Евангелии «трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит» (Мф. 12,20). И как при жизни Господь никогда не навязывал Себя и не открывался не ищущим Его, так и по смерти Он уже больше никогда «не навяжется» тем, кто пренебрегал Им при жизни.
Принудительный характер падшего знания человека создает иллюзию детерменической обусловленности и фатальной неизбежности научно-технического и так называемого «культурного» прогресса. Поэтому это знание безответственно за свои разрушительные последствия. «Очевидным фактом является то, - как пишет современный православный румынский богослов Прот. Думитру Станилоэ, - что опасность порабощения, дегуманизации или даже разрушения человека техникой, гораздо более серьезна, чем опасность порабощения и разрушения человека природой в прошлом. Современный технический прогресс ставит человечество перед лицом более острой альтернативы, чем та, перед которой оно было поставлено своим Творцом: «Жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое» (Втор. 30, 19).
Я так подробно останавливаюсь на характеристиках естественно-научного знания для того, чтобы по возможности максимально оттенить грандиозные измерения богословского знания и масштабы той миссии, которая возлагается на носителей этой специфической формы познания. И одним из его измерений, как следует из всего вышесказанного, является то, что оно, апеллируя к первоначальной гармонии душевных сил человека, возвращает разум с его логическими категориями в свои естественные границы. Этим богословское знание не принижает разум. Наоборот, оно старается использовать его «строго по назначению», согласно естественному его предназначению, не позволяя ему вторгаться в области, для него недоступные. Через благодатное познание духовной Божественной реальности ум человеческий постепенно избавляется от своей слепоты, становится трезвым и просветленным.
В естественно-научных исследованиях рассудочный рациональный элемент занимает господствующее положение. По этой причине, во-первых, укрепляется, греховная приверженность человеческого духа к вещам тленным, преходящим, ограниченным, для которых как раз и приспособлены логические категории мышления. Во-вторых, голый рассудок создает искажающий эффект при получении знания, потому что урезается область реальности, не достижимая для узких возможностей логики, когда логика незаконна распространяется на эту область. В структуре же богооткровенного знания-видения рациональный элемент возвращается на свое второстепенное, вспомогательное место. Он здесь используется не для доказательства истин веры, и даже не для показания их, ибо они рационально недоказуемы и не демонстрируемы. Вернее они выше всяких доказательства, и своей сверхъреальностью, сверхъочевидностью упраздняют всякую доказательность. Святоотеческое богословие «было не из самое себя объяснимой «дисциплиной», которая может быть преподана на основании аргументации, то есть по-аристотелевски, вне всякого предшествующего духовного делания» (Флоровский), наподобие других естественных наук. Логический аппарат служит лишь для опровержения нападок на истину со стороны естественного разума, отсечения всего того, что не имеет отношения к этой истине, а также для доказательства несостоятельности, ограниченности и преходящего характера всех отличных от нее полу- или лже-истин. И с этой своей апологетической задачей просветленный разум справляется самым блестящим образом. Об этом свидетельствует вся двухтысячелетняя история святоотеческой мысли, положения которой ни одни противник ее еще не смог опровергнуть или достойно защитить перед ее лицом свою истину. «Духовный человек судит обо всем, его же судить никто не может», как говорит апостол. В свете откровения становятся видна ущербность, относительность и противоречивость любых форм научного знания, любых мировоззренческих и религиозных установок, оторванных от Откровения. Но сама эта истина откровения непостижима для рассудочного мышления. Она открывается только целостному духовному видению человека.
И поэтому наши слова и рациональные богословские формулы являются лишь слабыми намеками на Божественную реальность. Истинность этих предчувствий обусловлена изначальной сообразностью человека Богу, то есть находит опору в Образе Божием в человеке, который актуализируется, то есть, восстанавливается под действием благодати. Через молитву и исполнение заповедей под действием Божией благодати они становятся все более прозрачными, а под демоническим воздействием все более и более мутнеют, искажая и обезображивая рассматриваемую через них Божию тайну. Но сами по себе, вне соединения с благодатью, эти слова и целые словесные формулировки мертвы и бесполезны. И все святые отцы глубоко сознавали радикальную недостаточность и малозначимость любых слов для описания той реальности, которую «око не видело и ухо не слышало», и для подлинного изображения которой в человеческом языке не существует слов. Они вынуждались к словам только необходимостью защиты Божественной истины от нападок лжеименного знания. Формулы и слова о Боге - это всего лишь схемы или коды, которые раскодируется самой жизнью через молитву и в результате исполнения заповедей. Это только указатели или метки на пути, но не сам путь, который есть жизнь во Христе. Неправильные указатели (ереси) выведут и на путь неправильный (то есть приведут к неправильной жизни по заповедям или аскетике), но и правильные указатели тоже не помогут, если будем их только запоминать, а не двигаться в указываемом ими направлении. Более того, одно только голое знаний их может послужить к большему осуждению, чем совершенное их незнание, ибо «раб, знавший волю господина и не исполнивший ее, бит будет больше».
[Очень хорошо об этом характере православного богословия пишет прот. Георгий Флоровский: «Отцы богословствовали, по словам св. Григория Назианзина, «на апостольский лад, а не на аристотелевский»… Высшим обоснованием оставалось видение веры, духовное ведение и опыт. Вне жизни во Христе богословие не имеет никакой убеждающей силы, а, будучи отчуждено от жизни веры, богословие вырождается в пустую диалектику, бесцельное многословие, лишенное всякого духовного значения..... Богословие подобного типа никак нельзя было отделить от молитвенной жизни и упражнения в добродетели. «Высшая степень чистоты есть начало богословия», как сказал св. Иоанн Лествичник…
… «Богословие» не является самоцелью. Оно всегда только путь. Богословие и даже «догмат» представляют не более чем «интеллектуальное очертание» откровенной истины… Только в акте веры это «очертание» наполняется содержанием. Христологические формулировки имеют смысл только для тех, кто встретил Живого Христа и принял и признал Его как Бога и Спасителя, и верой пребывает в Нем, в Его Теле - в Церкви. В этом смысле богословие ни в коем случае не является самообъясняемой дисциплиной. Оно постоянно отсылает нас к видению веры. «О том, что мы видели и слышали, возвещаем вам». Вне этого «возвещения» богословские формулировки пусты и бесплодны. (Г. В. Флоровский. Избранные богословские статьи. Издательство «Пробел». Москва, сс. 282-283)]
Таким образом, истинное богословское знание или ведение невозможно вне христианской практики. Догматика неразрывно связана с аскетикой. Единственный путь к получению Богооткровенного знания - это исполнение евангельских заповедей, высшей из которых является заповедь христианской любви. Любовь есть совершенство добродетелей, потому что объектом богооткровенного знания являются не абстрактные формулы, не безжизненные объекты окружающего мира, как это имеет место в мирских науках, а Личность Живого Бога и Его спасительная деятельность в мире, Которая открывается нам, прежде всего, как, бесконечная и совершенная Любовь, примиряющая и соединяющая людей друг с другом и с Собой. А «подобное познается подобным».
Богословие - это откровение любви и мира. Благодатная Христова любовь является надежным критерием истинности всякого знания. Поэтому любовь и истина в богословии тождественны. В этом его принципиальное отличие от естественного человеческого знания, индифферентного к вопросам евангельской этики и потому неизбежно связанного с агрессивными разрушительными началами в человеке.
И непреходящее значение святоотеческого богословия в том, что оно всегда оказывало и продолжает оказывать спасающее и преображающее воздействие на окружающий мир, удерживая его от окончательного сползания в бездну. Оно не отвергает естественно-научного знания. Сама наука, как мы видели, всегда ходит по указанию веры. Вопрос о противоречии между верой и знанием мог возникнуть только на почве католической схоластики, уже изрядно оторванной от Откровения. Это - конфликт внутри падшего знания, которое не может, как мы видели быть «бесконфликтным». Что касается отношения богословия к естественным наукам, то естественное ведение, познание логосов или смыслов вещей, по учению преп. Максима Исповедника, является необходимым этапом опытного богопознания, и многие святые отцы древности были на высоте научных достижений своего времени. Но только это есть познание, которое следует за «деланием». «Сначала сердце любит Господа и идет вслед Ему, куда бы Он ни пошел (Откр. 14, 4). А потом добавляется постепенно несравненное наслаждение постигать пути спасения сего мира…» (Арх. Софроний, стр. 110). И в этом смысле богословие открывает путь для истинного неискаженного миропознания, потому что получает знание о мире и человеке не из «мутных источников» падшего мира и сознания, а от самого Творца мира.
Но в исторической жизни Церкви богословие нередко соблазнялось стихиями падшего мира и невольно усваивало принципы, на которых базируются секулярные науки. Если естественно-научное знание подчиняется инерции развития падшего мира, то богословие всегда должно сохранять напряжение духовной жизни. Падать всегда легче, чем подниматься вверх. И в периоды ослабления духовного напряжения, само богословие, отрываясь от источников Божественного откровения, незаметно приобретало черты мирской научности. В эпоху раннего средневековья западное христианство постепенно переходит на принципы богословствования, заимствованные не из Откровения, а из мира сего. Различие в принципах богословствования между Западным и восточным христианскими мирами окончательно выявилось и догматически оформилось в XIV веке, в знаменитых, «исихастских» или паламитских спорах. Разница между двумя типами богословского мышления предопределила также и формирование двух цивилизаций, двух культурных ареалов - западно-христианского и восточно-христианского. Взгляды противников Паламы и, прежде всего, калабрийского монаха Варлаама стали как бы богословским обоснованием современной западной цивилизации и дали импульс развития европейской науки в том ее виде и методах, которые она имеет сейчас. Это страничка истории важна для нас также для понимания особенностей и проблем современной богословской науки и современного ученого монашества. Она непосредственно касается рассматриваемой нами темы. В споре между свят. Григорием и Варлаамом, прежде всего, отразилось различие между христианским Востоком и Западом во взглядах на характер богопознания.
Исходя из чисто философских предпосылок, Варлаам считал, что «человек не придет к совершенству и святости, если не наберется знаний отовсюду, особенно из эллинской науки; что эта наука, подобно откровению пророков и апостолов, тоже есть Божий дар… Что наука ведет человека даже к познанию Бога, поскольку нельзя познать Бога иначе, как через его творение». То есть, в решении принципиально важной проблемы богопознания западное богословие в лице Варлаама отходит на позиции философского рационализма, на позиции дохристианской языческой мысли, еще не преображенной светом Божественного откровения. По сути - это рецидив язычества на христианской почве. Языческая античная философия (философия Аристотеля и Платона) по значимости приравнивается к Священному Писанию, и принципы этой философии ложатся в основание интерпретации всего опыта Церкви, затемняя и искажая его. Философия из «служанки богословия», каковое место определили ей святые отцы, становится, чуть ли, не его госпожой. Из Варлаамитской концепции непознаваемости Бога «напрямую», и возможности познания Его только «косвенно», путем научно- рационального изучения материального мира, и берет начало научно-познавательный пафос западного человека. За этой теорией скрывалась утрата западным христианством аскетического благодатного церковного опыта встречи с Живым Личным Богом. Причина лежала в повреждении духовного и, прежде всего, молитвенного опыта, который, как мы говорили, является фундаментом богословия. Живой Бог откровения превращается в абстрактного бога философов. Философские предпосылки, преодоленные и преображенные святоотеческим богословием, опять становятся в их «неочищенном», «ветхом» виде критерием бого- и -миропознания. В этом смысл эпохи Возрождения.
Св. Григорий Палама возражал Варлааму, исходя из живого опыта Церкви. «Бог действительно непознаваем; но разве Христос через Свое Воплощение не даровал людям сверхъестественное знание, отличающееся от познания интеллектуального, но в высшей степени реальное, более реальное, чем любое философское познание»? И путь к получению этого знания - только в исполнении евангельских заповедей. «Уподобление Богу и единение с Ним, как учит Божественное Писание, достигается лишь любовью к достопоклоняемым заповедям и их святым исполнением». Бог - это не пассивный объект умственных спекуляций, а живая Личность, действующая в истории. И мы можем познавать Его, несмотря на Его непознаваемость для ума человеческого, потому, что Он этого желает. Не мы познаем Его, а Он открывается нам и встречается с нами самым реальным образом как Личность с личностями. По Своему непостижимому всемогуществу Он может стать «видимым» и «ощутимым» на уровне своих Божественных действий или энергий. И при встрече с Ним человек охватывается светом Его нетварных энергий, который, будучи невидимым для тварных очей, по Его всемогуществу и благодати становится видим. И это превечное сияние Бога, пронизывая всего человека и как бы «срастворяясь» с ним, полностью его переплавляет и преображает. Оно творит из него бога по благодати через сообщение ему всех свойств вечного Бога, кроме Его сущности. Таких состояний достигали исихасты, непонятые и осмеянные Варлаамом. Исихастами, от греч. слова исихúя «назывались монахи, посвятившие себя абсолютной тиши, священному покою, внутреннему духовному сосредоточению, непрестанной «умной», Иисусовой молитве». Защите этой древнейшей и сокровеннейшей практики Церкви и посвящены основные антиварлаамитские труды св. Григория Паламы.
Открывается Бог, прежде всего, через молитву. Молитва - это разговор с Богом и мера исполнения всех остальных заповедей. По мере очищения человека от страстей через исполнение заповедей, он все явственнее «слышит» Бога в молитве. Молитва, главным образом, Иисусова, сначала собирает ум, останавливая кружение помыслов в области тленных вещей и падших духов, а затем - на высших ее степенях - соединяет его с сердцем. «Сердцем» на языке аскетики определяется не столько физический орган, сколько духовный центр личности. И через это воссоединение восстанавливается первозданная гармония человека, разрушенная грехопадением. Исцеляются одновременно ум и сердце. Некогда холодный и жестокий ум загорается сердечным огнем любви, а сердце становится «зрячим». «Чистые сердцем Бога узрят». Вот где источник подлинного знания и истинного просвещения, просвещения не светом падшего ума, а Фаворским светом Бога, открывающим все тайны мироздания - в месте соединения ума с сердцем, достигаемого через высшее монашеское делание, практику Иисусовой молитвы. «Тот, кто истинно молится - тот богослов», - учит нас святая Церковь. Молитва является главным делом монаха. Поэтому богословское знание принадлежит, во всяком случае, всегда принадлежало, по преимуществу монахам. Большинство святых-отцов богословов, оставивших после себя писания - монахи. Поэтому в названии темы я поставил «ученое монашество».
Итак, в средние века, особенно после падения Византийской Империи, на Западе бурно начинает развиваться богословская наука, построенная на началах рационализма. Перестав быть выражением реального опыта богообщения, богословие превращается в «самообъясняющую дисциплину» наподобие других наук. Вместе с тем она усваивает и те пороки «научного» исследования, о которых мы говорили в первой части доклада. Поэтому нас не должен удивлять факт, что научное богословское знание на Западе, достигнув на сегодняшний момент поистине грандиозных масштабов, мирно «сосуществует» с достигшими еще гораздо больших масштабов неверием, антихристианскими и человеконенавистническими тенденциями и безнравственностью, веками экспортируемыми к нам в Россию. А дробление научно-богословского знания доходит уже до абсурда. «В Женевском Центре всемирного единения Церквей больше двухсот докторов богословия с разными мнениями! Откуда это? Ведь Бог единый!» (Архим. Софроний Сахаров, 147-148). Постоянно появляются бесчисленные многотомные монографии, посвященные несущественным фрагментам богословского поля. Например, существует толстый словарь терминов, используемых св. Афанасием Александрийским. Причем, между различными частями богословия зачастую невозможно установить связей. [Как-то один мой знакомый выразился в шутку: «Женщины спасаются чадородием, а католики изданием святых отцов»].
Влияние западного богословского рационализма отчасти испытало на себе и русское богословие. Извилистыми оказались пути русского богословия. Весь XVIII и половина XIX века - это век «западного пленения» русского богословия, в который академическая богословская наука в России усвоила ряд идей и приемов, чуждых православной традиции. «Макарий весь провонял схоластикой», - как говорили в XIX веке о Догматике Арх. Макария (Булгакова). От некоторых западных искажений наша наука до конца не освободилось даже до сего дня. Поэтому сегодня нужно отличать собственно богословие, в святоотеческом его смысле, от богословской науки. Священномученик Илларион Троицкий писал: «Бесспорно, богословская наука нужна для религиозной жизни, но ни в коем случае она не есть богопознание, не есть богословие. Рассудочно Бога не видел никто никогда (Ин. 1, 18). Рассудочно «Бога человеком невозможно видети». Для этого видения есть другие методы, кроме методов научных, есть иные пути, кроме путей научного исследования. «Чистые сердцем узрят Бога» - вот аксиома христианского богословия, краткая, точная, неизменная, как аксиома математическая» (Творения священномученика Иллариона (Троицкого). Издание Сретенского монастыря. Москва, т. 3, стр. 287). Этот частичный разрыв русской богословской науки с духовной практикой внешне выразился в разрыве науки с монашеским деланием и в появлении института не монашествующих светских богословов.
Последствия такой «варлаамитской» деформации русского богословия были самые трагические. Она послужила одной из причин того, что Русская Церковь накануне Революции проиграла борьбу с безбожием за влияние на русское общество. Более того, нередко академии и семинарии становились очагами распространения революционных взглядов. Один известный современный пастырь даже утверждает, что «революция на 90 % была подготовлена с амвона».
После 70-летнего разрыва богословская наука в России снова начинает возрождаться. Сегодня, когда наше общество балансирует на грани духовной и физической катастрофы, от Церкви «ждут авторитетного и веского слова, но слова мудрого, сведущего и обоснованного… Но Православная Церковь недостаточно активно использует свои возможности по «культурному влиянию на общество… Некоторые даже говорят о том, что Церковью упущен исторический шанс встать в авангарде духовного возрождения нации. Если в конце 80-х - начале 90-х годов на Церковь были обращены взоры миллионов людей, ждавших от нее слова, «осоленного солью», которое бы коренным образом изменило и преобразило их жизнь, то к концу 90-х интерес к Церкви заметно уменьшился… Только когда пастыри РПЦ окажутся во всех отношениях - не только в духовном, но и в научном, культурном, интеллектуальном - сильнее своих противников, будь то атеисты, агностики или сектанты, Церковь сможет оказаться в авангарде духовного возрождения российского общества» (Еп. Илларион (Алфеев). Православное богословие на рубеже веков, сс. 84-86).
Несмотря на огромный вклад представителей «патристического возрождения» (прот. И. Мейендорфа, В. Лосского, прот. Георгия Флоровского, еп. Василия Кривошеина и др.) в дело возвращения православной богословской науки к ее святоотеческим корням, влияние ее на духовную жизнь пока незначительно. На ней сохраняется еще некий налет формализма. Да и отношение многих современных христиан к богословской литературе во многом «варлаамитское». Мы читаем святых отцов, а «сердце наше далече отстоит» от них. Сказываются «культурные» навыки современной эпохи. Арх. Софроний Сахаров пишет: «В прежние годы можно было удержать «порядок» такой: человек шел в школу, где преподавалось научное богословие, уже приготовленный не только к вере во Иисуса Христа, но даже и к любви к Нему. Люди, подобно св. Иоанну Кронштадскому, кончали Академию, не теряя веры, - полные того опыта благодати, которая была дана им в детстве. В наше время воспитание детей - очень трудный момент. Школы наши поставлены в зависимость от сферы логики человеческой и земных интересов. Из-за потери веры родителями дети приходят в школу и учатся богословию также, как и всякому другому предмету - химии, физике, географии, лингвистике и т.д. И это приносит страшный вред, потому что они привыкают жить Бога логически. А тем, которым знакомо дыхание Духа Святого, понимают, что логика Аристотеля не годится для богословия, что та реальность, которая открывается нам, требует удаления от логики формальной и перехода к логике с категориями Самого Бытия, Которое Бог открывает нам Своим пришествием» (Архимандрит Софроний Сахаров. Духовные беседы, том 1. Св.-Иоанно-Предтеченский монастырь. Издательство «Паломник». Эссекс-Москва, стр. 142).
А вот еще что говорит арх. Софроний Сахаров о болезнях современного духовного образования: «Для многих из тех, которые затрачивают огромную энергию на изучение богословского предания Церкви, их интеллектуальное знание представляется как будто бы уже достигнутым совершенством. С отвлеченным богословием достигнуть совершенства невозможно. В исторической жизни власть в Церкви отдана не святым, а ученым, и в этом трагедия мира и Церкви» (Арх. Софроний, стр. 74).
«Наше время особенно показывает «бестолковость» богословских наук. Через науку нельзя понять Бога экзистенциально и жить Им… Живя в этом мире, где упущен путь молитвы и жизни по заповедям, где хотят заменить служение Богу и жизнь в Нем разговорами о Нем, мы все время подвергаемся влиянию этих расположений человека и рискуем потерять истинный путь к богопознанию и ко спасению, что является единственной целью монашеской жизни… Спасается человек не множеством научных сведений. Через эти сведения никак не дается нам состояния «видения Бога» (Арх. Софроний, стр. 131).
«Что является уродством современного общества? Посмотрите куда ведут все школы! Как только человек восходит до высших академических степеней, так он снисходительно, скорее с презрением и невниманием смотрит на всех, кто ниже. Как для всякого человека, рожденного в этом мире: малейшее преимущество его в научном плане уже делает его гордым. Из-за этой гордости - тенденция покорить слабейших» (135).
А к чему нас привели эти школы? К тому, чтобы вырабатывать стандартные какие-то существа, которые говорят о вещах, никогда не пережитых. Откуда этот мрак в нашей Церкви? Откуда эти расколы? …
«Спасайтесь от этой аберрации - от академических дипломов, [которые] … ценятся выше, чем святость в нашем омраченном мире.
Как не вспомнить при чтении этих горьких строк обличения Св. Григория Паламы, направленные в адрес противников исихастов.
И архим. Софроний возвращает нас к святоотеческому «паламовскому» отношению к богословию.
«Итак, чтобы открылось в нас истинное познание, будем держаться только этого принципа: «Сподоби, Господи, в день сей без греха сохранитися нам» (150).
«Мы должны сосредоточить все наше внимание только на том, чтобы не согрешить ни перед Богом, ни пред человеком, ни пред вещами» (132).
«Все богословские понятия, которые мы можем приобрести через богословскую науку, [должны] войти в состав нашей молитвы. Тогда богословие наше станет содержанием молитвы. После того, как достигнуто это состояние (то есть, когда богословие становится содержанием нашей молитвы), следует новое состояние, более высокое - богословие как состояние нашего духа, живущего непрестанно в Боге и Духе Святом… Итак, не через «научное» познание богословских дисциплин, а через святую жизнь без греха нужно дойти до состояния, когда человек начинает «видеть Бога» (Арх. Софроний, сс. 138-139)
«Не мышление отвлеченное о Боге, а постоянное чувство нашей связи с Ним является одной из начальных целей нашего подвига». (156)…
Люди сегодня устали от слов. Сколько правильных, красивых и вдохновенных речей звучит сегодня с правительственных трибун, амвонов и учительских кафедр. Но люди приучились не верить словам, видя отсутствие дел. Даже привыкли ожидать действия, противоположные словам. В такое же виртуальное существование нередко вовлекаются и церковное слово. Многие из нас знают, как правильно жить и поступать, и могут других научить, но сами не делают или даже делают наоборот. «Падшему разуму свойственно своими софизмами оправдывать падшую волю» (Свящ. Илларион Троицкий). И во сто крат страшнее и опаснее, когда в качестве таких софизмов он избирает священные слова. Богословие, маскирующее грех по изречению преп. Максима Исповедника, является уже «бесовским богословием».
Только слово, выстраданное опытом, слово-дело, является тем «осоленным словом», в котором так нуждаются современные люди. Многие церковные деятели сегодня осознают необходимость возвращения богословия на пажити монашеского делания. Можно даже сказать, что каждый современных монах в какой-то степени призван к учености, к занятию богословием, но не в мирском понимании этого слова, в смысле «информированности», а к деятельному богословию, практическому проживанию богословских истин. Великий наставник монашества последних времен свят. Игнатий Брянчанинов писал, что при современном оскудении духоносных наставников творения святых отцов, по преимуществу аскетические, остаются, чуть ли, не единственными руководителями на пути спасения. «Прибегайте больше к чтению Святых Отцов; пусть они руководствуют Вас, напоминают вам о добродетелях, наставляют на путь Божий. Этот образ жительства принадлежит нашим временам: он заповедан, предан нам Святыми Отцами позднейших времен. Жалуясь на крайний недостаток в богопросвещенных наставниках и советниках, они повелевают ревнителю благочестия руководствоваться в жизни своей отеческими писаниями… Духовное жительство, предоставленное промыслом Божиим нашему времени… основывается на руководстве в деле спасения Священным Писанием и писаниями Святых Отцов при совете и назидании, заимствованных от современных отцов и братий» (Из писем к мирянам).
Духовные возможности современных христиан очень ограниченны. Нам, живущим в эпоху невиданного разгула зла и греха в мире, стали недоступными те высокие духовные состояния, которых достигали христиане прежних веков. Для спасения, как об этом свидетельствуют отцы позднейших времен, нам оставлены по преимуществу покаяние, скорби и болезни. Это объясняется тем, что, как писал известный духовный писатель, современными христианами почти совсем утрачено искусство борьбы с тщеславием и гордость - главными препятствиями на пути всякого христианского подвига. К тому же привыкшие с детства к комфорту и самоугождению, мы, например, берясь за молитвенное дело, почти что, безотчетно принимают установку на поиск благодатных состояний. Услышав о том, что непрестанная молитва Иисусова является надежным и кратчайшим путем к богопознанию и спасению, некоторые незадачливые «исихасты» нередко начинают искать «сердечное место» и «вводить ум в сердце» по методу высоко созерцательных отцов, уже совершенно недоступных нам сегодня. Такие «исихастские» эксперименты нередко приводят к неисцельным духовным и душевным травмам. Нельзя подходить к умному деланию как к одной из оккультных или восточных практик по достижению сверхъспособностей, что многие делают сегодня, потому что это более соответствует горделивому духу современного человека, не привыкшего каяться. Главным критерием «успеха» духовного желания в православной аскетике должно быть совершенствование в покаяния и смирении. Я не против Иисусовой молитвы. Без восстановления разорванной традиции монашеского умного делания невозможно подлинное возрождение богословия. Я против «безграмотного» отношения к ней. Необходимо пройти тяжелый крестный путь борьбы со страстями, чему препятствует серьезная духовная расслабленность многих современных христиан. «Крест - это кафедра наивысшего богословия», как говорил свят. Игнатий Брянчанинов. Практика непрестанной Иисусовой молитвы - это прекрасный, но очень прихотливый цветок на кроне мощного дерева, корнями уходящего в плодородный грунт. Сколько усилий необходимо затратить, чтобы приготовить почву, посадить дерево, годами выращивать его, пока, наконец, не появится цвет. В трудах двух выдающихся представителей ученого монашества XIX века - свят. Игнатия Брянчанинова и свят. Феофана Затворника - подробно и всесторонне описан образ Иисусовой молитвы, свойственный нашему времени.
Крупнейший русский богослов XX столетия, немало потрудившийся для возрождения православной патрологической науки, прот. Иоанн Мейендорф писал, что в настоящее время наша задача состоит не только в том, чтобы остаться верными мысли отцов, но и в том, чтобы им подражать в их открытости проблемам своего времени» (Прот. И. Мейендорф. Живое Предание. Москва, Паломник, 2004. с. 269). Но только когда богословие станет живой благодатной силой, оно сможет с успехом отвечать на вызовы современной действительности.
Богословие не может сегодня закрываться от научно-технических достижений цивилизации, чтобы не утратить влияние на мир. Если оно будет вытеснено с современного информационного поля, чего так добиваются антихристианские силы, оно проиграет битву за души людей. А это приведет к последствиям, более страшным и масштабным, чем последствия 1917 года. Науки и искусства могут стать ступенькой или приближающей к Богу, или удаляющей от Него. Современное богословие должно помочь человеку разобраться в безграничном хаосе получаемых им знаний. Сегодняшний человек по преимуществу умовой, многоинформированный. Но в современном обилии информации он зачастую теряется, расщепляя сознание на множество мелочей и упуская из виду главное. Синтезирующее, объединяющее и гармонизирующее свойство богословского знания призвано помочь человеку обрести главное, отсечь второстепенное и ненужное, тем самым, поставляя его на путь, где он может в конечном итоге найти «единое на потребу», делающее ненужным все остальное. Наука, о чем мы говорили выше, зачастую слепа в своем исследовательском энтузиазме. Сегодня, когда все больше делается открытий, проблематичных с точки зрения физической и духовной безопасности людей, богословие обязано давать им нравственную оценку и предвосхищать их опасные последствия. [Вот какие поистине космические измерения современного богословия предносились взору крупнейшего богослова XX века прот. Думитру Станилоэ:
«Богословие мира должно выяснить позитивное значение мира, который создал Бог для нужд человека и для его духовного роста во Христе. Оно призвано распознать истинный смысл мира и человеческой деятельности в мире. Оно также призвано разбудить у современного человека сознание своего собственного реального превосходства над миром технологий подобно тому, как Евангелие и отцы некогда пробудили у человека сознание своего собственного превосходства над природой. Оно призвано избавить человека от ощущения, что он раздавлен технологиями, также как Евангелие и учение отцов освободило его от чувства своей беззащитности перед лицом неких капризных духовных существ, деспотически распоряжающихся природой. Богословие мира должно помочь человеку отстоять свой суверенитет даже перед властью техники подобно тому, как Евангелие и учение отцов помогло человеку утвердиться над природой, фактически, положив, тем самым, начало развитию науки и техники. Человек должен стремиться к своим высшим целям даже в своем использовании научно-технических достижений, так как техника существует ради человека, а не человек ради техники… Мы не сможем постичь природу и значение науки и техники без осознания высшей судьбы человека - призвания человека к осуществлению своего предназначения в Боге.
Богословие сегодняшнего и завтрашнего дня не может…быть больше строго конфессиональным богословием, то есть, таким, которое смотрит на Церковь как на нечто герметически закупоренное от воздействий мира. Оно должно быть богословием, которое чувствует космическое измерение и всю сложность человеческой природы; только тогда оно будет сохранять открытость самой Церкви к такому видению. Богословие сегодня должно оставаться открытым, обнимая одновременно и человечество, и космос; оно должно учитывать чаяния всего человечества и результаты развития современной науки и техники. Однако оно не должно подменять свои собственные истинные задачи какими-то конкретными занятиями современного человека, будь то наука, техника, производство или какая-нибудь политическая система или социальная организация...
Задача богословия заключается в том, чтобы наполнять все эти роды деятельности и институты сознанием неких конечных смыслов, которые ныне становятся очевидными на духовном, научном, техническом и социальном уровнях, присущих человеку сегодня. Роль богословия в наши дни - осенять вышним светом все аспекты жизни людей … Богословие сегодняшнего и завтрашнего дня должно быть открытым для всей исторической и космической реальности»].
В конечном итоге, православное богословие должно нести современному миру веру, надежду и любовь , все более и более утрачиваемые человечеством на пути его материального прогресса. Преображая и «нейтрализуя» разрушительные последствия научно-технического прогресса оно должно удерживать от отчаяния и хаоса, в которые все больше погружается современное общество. «Бог не связан никакой естественной или исторической необходимостью: человек сам, в своей свободе должен решить, будет ли для него и для его общества грядущее Царство Божие страшным судом или брачным пиром (И. Мейендорф, стр. 306).
Популярное
- Создаём винные дрожжи своими руками в домашних условиях
- Для православных христиан наступает неделя, предшествующая великому посту
- Значение водных богатств и их охрана презентация
- Соотношение российских и американских званий
- Люди, изменившие ход мировой истории
- Храм Живоначальной Троицы на Воробьёвых горах
- Кто должен сдавать декларацию по налогу на имущество?
- Классическая вероятность и ее свойства
- Население и культура Австрии - сообщение (3 класс Окружающий мир)
- Гонорея в раннем детском возрасте